Виктора привезли на исходе сентября, когда тайга уже скинула золотую листву и стояла голая, черная, в ожидании первого снега. Добирались долго: сначала по воде, потом тряслись на старом гусеничном вездеходе по разбитому зимнику до самой глухой деревни в верховьях реки.
Ноги у Виктора отнялись еще два месяца назад. Сначала была странная таежная лихорадка в экспедиции, потом больница в райцентре, затем — Сыктывкар и столичные клиники. Светила медицины, глядя в снимки МРТ, хмурили лбы, сыпали сложными терминами вроде «полинейропатии» и в итоге разводили руками. Вердикт был суров: необратимое поражение нервных волокон. Готовьтесь к инвалидной коляске.
Виктору было сорок два. Он был жестким, прагматичным человеком, верившим только в цифры, графики и бурение скважин. И теперь этот сильный мужик лежал на жесткой деревянной кровати в полутемной избе старой коми-зырянки Серафимы, куда его правдами и неправдами притащили отчаявшиеся родственники.
— Забирайте его, — зло бросил Виктор провожатым, глядя в низкий бревенчатый потолок. — Вы еще к шаману с бубном меня отвезите. Я ученый, кандидатом наук стал, а вы меня в средневековье притащили!
Серафима — сухая, прямая как жердь старуха с лицом, испещренным глубокими морщинами, — стояла у печи и молча слушала его крики. Провожатые виновато потупились, оставили сумку с продуктами и спешно ушли к вездеходу.
Они остались вдвоем. В избе пахло сушеной пихтой, березовым веником и чем-то неуловимо древним, от чего у городского жителя кружилась голова.
— Ты мне, бабка, сказки не рассказывай, — с вызовом сказал Виктор, когда стих гул мотора. — У меня нервные окончания мертвы. Это наука. Твои травки тут как мертвому припарка.
Серафима медленно подошла к кровати. Взгляд у нее был тяжелый, как свинцовое небо над пармой.
— Слова-то какие выдумали — «нервы», «наука», — голос у старухи был тихий, но отдавал металлом. — Мертвых, милый человек, на погост носят. А ты живой. Злой только, как собака цепная. Земля тебя держать перестала, вот ноги и отнялись.
— Какая еще земля? — скривился Виктор. — Инфекция это!
— Земля, — отрезала Серафима. — Ты по ней сапогами железными топал, бурами ее дырявил, а спасибо хоть раз сказал? Ни разу. Ты из нее только брал. Вот она и закрылась от тебя. Отняла силу.
Виктор отвернулся к стене. Спорить с сумасшедшей старухой не было ни сил, ни желания.
Начались тяжелые, однообразные дни. Каждое утро Серафима поила его горьким, вяжущим рот отваром из корней, названия которых не говорила. Растирала безжизненные, иссохшие ноги медвежьим салом, втирая его жесткими, мозолистыми пальцами так сильно, что на коже оставались красные пятна. Виктор стискивал зубы, иногда матерился от бессилия, но старуха не обращала на это никакого внимания.
На вторую неделю она затопила баню по-черному. Маленькая, вросшая в землю срубная постройка на краю огорода дымилась, как вулкан. Соседский мужик, которого Серафима позвала на подмогу, перенес Виктора в жаркое, черное от копоти нутро бани и усадил на полок.
Там, в густом, душном пару, пахнущем дегтем и можжевельником, началось самое страшное. Серафима била его можжевеловым веником — жестко, безжалостно. Иголки впивались в кожу. Старуха что-то быстро, ритмично шептала на коми языке, и в этом шепоте Виктору чудился шум таежного ветра, треск падающих деревьев и гул подземных рек.
— Больно! — рявкнул он, когда веник в очередной раз ожег спину. И вдруг осекся.
Ему не спину ожгло. Ему обожгло икры.
Виктор открыл глаза. В клубах пара он посмотрел на свои ноги. Чувствительности не было два месяца. А сейчас по правой ноге, от колена к ступне, бежал тонкий, едва заметный ручеек колючего тепла.
— Чувствуешь? — не спрашивая, а утверждая, сказала Серафима и выплеснула на раскаленные камни ковш кваса. Бахнул пар. — Просыпается земля-то. Пускает тебя.
В ту ночь Виктор впервые спал без снотворного. Ему снилась тайга — не как объект для геологоразведки с картами и залежами полезных ископаемых, а как огромное, дышащее, живое существо.
Через месяц за ним приехал тот же вездеход.
Виктор вышел на крыльцо сам. Он опирался на тяжелую, выструганную из можжевельника палку, ноги его еще дрожали, слушались плохо, но он шел. Сам.
Провожатые замерли с открытыми ртами. Водитель вездехода выронил ключи.
Виктор подошел к Серафиме. Достал из кармана куртки пухлый конверт с деньгами, который приготовил заранее. Протянул.
Старуха даже не посмотрела на конверт.
— Убери бумажки, — тихо сказала она. — Земля не продается. И здоровье не купишь.
Она посмотрела Виктору прямо в глаза.
— Ходить будешь. Но если снова по тайге с гордыней пойдешь, как хозяин… в следующий раз она тебя не отпустит. Запомни это, ученый.
Виктор медленно убрал конверт. Впервые в жизни у него не было аргументов. Он низко, в пояс, поклонился старой женщине. Развернулся и тяжело, хромая, но твердо опираясь на таежную землю, пошел к вездеходу.
С неба срывался первый, чистый северный снег.
