Покупатели из райцентра ходили по дому уже второй час, и Антонина от них устала больше, чем от картошки, которую копала в сентябре одна, без помощников. Муж с женой, лет по тридцать пять, приехали по объявлению, что висело у неё на калитке, на тетрадном листке: «Продаётся дом. Печь, газ к улице подведён, огород двадцать соток». Мужу всё нравилось, он и в подпол слазил, и стены простучал, а жена морщилась, что туалет во дворе, и спрашивала, сколько дров уходит за зиму.
Антонина отвечала честно, ей врать было незачем… Дом этот ставил ещё её отец, после войны, жила она в нём всю жизнь, кроме тех лет, что была замужем, и продавать его было жалко до слёз! Да что поделаешь, раз так жизнь повернулась.
А повернулась она в сентябре, когда Юрий Петрович из Берёзовки сказал ей прямо, без всяких подходов: «Антонина, давай распишемся, хватит туда-сюда за семь километров кататься».
Ходили они вместе уже два года, с того дня, как встретились через двадцать с лишним лет на автостанции в райцентре, разговорились, да так и не разошлись. У Юрия был свой дом в Берёзовке, крепкий, тёплый, с баней, а у неё – этот, старый, с печкой, которую надо топить каждый день с октября до апреля. На два дома не набегаешься, это Антонина понимала… Вот и решили: в ноябре подать заявление в районный ЗАГС, в декабре расписаться, а дом продать, пока стоит живой, пока не выстыл без хозяйки.
– Мы подумаем, – сказала покупательница, когда они уже стояли на крыльце. – Вы нам позвоните, если кто раньше нас надумает, ладно?
Антонина пообещала. Про то, что через полчаса должна приехать дочь, она им говорить не стала, да и сама ещё не до конца поверила утреннему звонку. Даша позвонила с дороги, голос был какой-то не свой, ровный: «Мам, мы едем. С Глебом. Поживём у тебя немного». И трубку положила, не дала ничего спросить.
Машина въехала во двор, когда покупатели ещё садились в свою у ворот. Дарья вышла, поглядела им вслед, потом на калитку, где белел листок с объявлением, и ничего не сказала. Заднее сиденье у неё было забито доверху: сумки, коробки, свёрнутое одеяло, в багажнике торчал угол телевизора, обмотанный простынёй.
Глеб вылез с переднего сиденья с большой коробкой, буркнул бабушке «здрасьте» и пошёл в дом, даже не дав себя обнять. Пятнадцать лет парню, вытянулся под потолок, а смотрит волчонком… Антонина и не обиделась, ей сейчас было не до того.
– Это кто был? – спросила Дарья, кивнув на ворота.
– Покупатели, – не стала вилять Антонина. – Дом смотрели.
– Какой дом?
– Наш, Даша. Пойдём в избу, чего на ветру стоять, там и поговорим.
Разговор вышел тяжёлый. Летом Даша развелась, это Антонина знала: муж ушёл к другой, суд оставил Глеба с матерью, алименты присудили небольшие, на них не разгуляешься.
Знала она и то, что жили они все эти годы в квартире свекрови. У той была вторая квартира, от покойной матери, в ней она сама и жила, а сыну с невесткой отдала свою, и Антонина думала, что насовсем, что на Глеба потом отпишут… А вот чего она не знала, так это того, что после развода свекровь попросила невестку съехать.
Освободить велела к ноябрю, по-хорошему, без скандала, да ведь и права была, квартира её! Снимать в городе – почти вся Дашина получка уйдёт, а на что жить, на что Глеба одевать? С работы Даша уволилась ещё в начале октября, собрала вещи, сколько влезло в машину, и поехала к матери. «До весны, мам, пока на ноги не встану».
– Что ж ты мне раньше-то не сказала? – Антонина даже руками всплеснула. – Я ведь звонила тебе, сто раз спрашивала, как вы там!
– А ты мне сказала? – Даша смотрела на неё в упор. – Про дом сказала? Что ты его продаёшь?
– Хотела, как распишемся… Боялась, Даш. Ты ж у меня такая, ещё с пятнадцати лет… сама знаешь.
– Ничего я не знаю! – Дарья встала из-за стола. – Ты мне в сентябре про своего жениха говорила, я думала, ты шутишь! Ну, ходите и ходите, мне-то что! А ты, значит, замуж всерьёз, дом с молотка, а мы с Глебом куда? На вокзал? В шестьдесят четыре года она замуж собралась… Мам, ну это же смех один!
Антонина ничего не ответила. Посидела ещё, потом поднялась, накинула старую куртку и ушла в сарай. Долго там гремела вёдрами, хоть делать в сарае в эту пору было нечего, всё убрано, всё сложено… А Даша осталась на кухне одна и слушала, как Глеб за стенкой что-то сердито двигает в маленькой комнате.
Утром листка на калитке не было. Дарья заметила это, когда вышла переставить машину, и сердце у неё ёкнуло, а отчего – она и сама не могла сказать. Мать уже хлопотала у печки, лицо у неё было спокойное, будто ничего вчера и не случилось. При Даше она взяла телефон, нашла номер и позвонила покупателям.
– Вы уж меня простите, – сказала она в трубку. – Передумала я продавать. Дочь приехала. Нет, не продаю, совсем.
Положила телефон, постояла у окна и набрала другой номер. Дарья ушла в сени, будто за чем-то, но дверь не прикрыла и всё слышала.
– Юра, ты погоди пока с ЗАГСом… Даша моя приехала, с Глебом. Насовсем, не насовсем – не знаю. Нет, ничего не случилось. Против она, я же слышу. Ну как я поеду, когда она так на меня смотрит? Погодим, Юра. Не обижайся.
Даша вернулась на кухню, когда мать уже положила трубку, и промолчала про то, что слышала. На душе у неё было и легче, и стыдно, и одно другому никак не мешало… Мать про звонок не заговорила, и Даша не спросила.
Глеб к обеду вышел из комнаты, сел к столу и объявил, что интернет тут ловит только у окна, да и то через раз, что друзья все в городе, что в эту деревню его притащили против воли и что никто его не спросил!
– А меня кто спрашивал? – огрызнулась Даша. – Отца твоего спросить надо было, когда он к своей… Ладно. Не при бабушке.
– Вот именно, не при бабушке, – тихо сказала Антонина. – Ешь, Глебушка, и не бурчи. Тут тоже люди живут.
В понедельник Дарья отвезла в сельскую школу заявление о приёме, а личное дело Глеба она забрала из городской школы ещё перед отъездом.
Школа была своя, девятилетка, через две улицы, в ней когда-то училась и сама Даша. Шли осенние каникулы, но в канцелярии сидела женщина, документы взяла, сказала, что после каникул Глеб пусть приходит прямо к первому уроку, девятый класс у них маленький, семь человек, восьмым будет. Глеб на это только фыркнул.
А вечером Антонине позвонил Юрий Петрович. Говорили недолго, и мать после этого разговора повеселела, Даша это сразу увидела.
– Юра в среду дров привезёт, – сказала мать, ни к кому особенно не обращаясь. – Я ведь в этом году дров только до декабря взяла, думала, всё равно переезжать… А он говорит: раз зимуешь тут, так и топить надо чем-то, у меня сухие с прошлого года лежат. Соседа своего попросит, у того грузовик.
– Пусть везёт, – пожала плечами Даша. – Мне-то что.
В среду грузовик въехал во двор к обеду. Шофёр, сосед Юрия, мужик молчаливый, откинул борт, и Юрий сам полез наверх скидывать поленья. Был он невысокий, широкий, седой совсем, а двигался легко, по-молодому, и за полчаса гора у сарая выросла по пояс.
Антонина вышла на крыльцо, ахнула, побежала за рукавицами. Даша поздоровалась с ним через двор, коротко, одним словом, и ушла в дом. Антонина это видела… да и Юрий видел, но виду не подал.
Зато Глеб, к удивлению всех, вышел помогать. Сначала стоял в сторонке, руки в карманы, а потом Юрий сказал ему без всякого «ну-ка, молодой», а просто, как взрослому: «Подавай мне вот так, по два, а я буду класть, а то поленница завалится», и Глеб стал подавать.
К вечеру они вдвоём сложили всё под навес, ровно, полено к полену, и разговорились. Даша из окна видела, как сын что-то рассказывает, машет руками, а Юрий слушает, кивает, а потом и сам что-то показывает, будто руль крутит.
Потом-то она узнала от Глеба, о чём шла речь. У Юрия в сарае стоял мотоцикл с коляской, старый, который лет пять уже не заводился. Глеб в городе всё лето проторчал у соседа в гараже, где тот перебирал свою машину, и кое-чего нахватался. Юрий его и позвал: приезжай в субботу в Берёзовку, посмотрим вместе, может, оживим.
– Зови меня дедом Юрой, – сказал он, прощаясь, Глебу и глянул на Антонину у сарая. – Чай, не чужие скоро будем…
Даша услышала это, выходя из сеней на крыльцо, и ей стало нехорошо. Вот, значит, как! Уже и Глеба в свои записал!
Пока шофёр закрывал борт, Юрий Петрович сам подошёл к крыльцу, где она стояла, снял рукавицы и сказал негромко, чтобы мать у сарая не слышала:
– Дарья, ты на меня не серчай. Я ведь не дом у вас отнимать пришёл, ты не думай. Мне от Антонины ничего не надо, у меня своё есть. Если тебе тут жить, так живи, никто вас не тронет…
– А я вас ни о чём не просила, – перебила его Даша. – И мама не просила. Дрова привезли – спасибо, сколько с нас?
Юрий Петрович помолчал, надел рукавицы и пошёл к машине. Денег он не взял, даже и не ответил ничего.
А Даша ушла в дом, села у окна и долго не могла понять, отчего ей так гадко, ведь вроде бы и правду сказала, и вежливо! Только правда эта вышла какая-то кислая… Антонина вошла следом, но ничего не спросила, а молча стала собирать на стол.
Вечером Антонина сказала ей только одно, без крика, но и без всякой ласки:
– Человек тебе дров привёз на всю зиму. А ты от него как от чумного.
– Мам, у тебя своя жизнь, у меня своя, – ответила Дарья, не поднимая глаз от телефона. – Ты со мной не советовалась, когда дом продавать решила, и я тебе про твоего Юру ничего говорить не буду.
Больше в тот вечер они не разговаривали.
В субботу Глеб с утра уехал в Берёзовку районным автобусом, он как раз через неё и шёл.
Даша проводила его до остановки, вернулась и никак не могла найти себе места. Антонина возилась с курами, потом пошла к соседке, и Дарья осталась в доме одна.
Всё ей казалось, что «погодим» – это ненадолго. Дрова вон уже привёз, внука в гости зовёт, дедом себя называть велит… Месяц-другой – и мать снова повесит на калитку листок, а они с Глебом опять окажутся на улице. И ради чего? Ради блажи на старости лет!
Подумала она так, подумала, оделась и пошла к тёте Маше.
Тётя Маша, старшая сестра матери, жила на другом краю села, одна, с котом и с курами. Ей было шестьдесят девять, она всю жизнь говорила, что думает, и за это её в селе кто уважал, а кто и побаивался. Дашу она встретила у калитки, оглядела с головы до ног, сказала, что та похудела, и повела в дом.
– Тёть Маш, я к тебе за помощью, – начала Даша, едва сняв куртку. – Поговори ты с мамой! Тебя она послушает. Ну какая свадьба в шестьдесят четыре года, сама подумай! Люди засмеют! Я ей слово, она молчит, в сарай уходит… А этот её Юрий уже Глеба дедом себя звать учит!
Тётя Маша слушала, не перебивала. Потом сняла очки, протёрла их краем передника и вдруг сказала совсем другим голосом:
– Засмеют, значит? А двадцать пять лет назад не смешно было?
– Чего двадцать пять лет назад?
– А того! Он ведь к ней тогда сватался, Юра этот. Мать твоя вдовая шесть лет ходила, молодая ещё, тридцать девять ей было. Он приезжал из Берёзовки на мотоцикле, по-людски, не тайком. А ты, пятнадцать лет девке, встала на крыльце и говоришь: приведёшь чужого – уйду из дома! Не помнишь, что ли? Вся в слезах была, дверь у него перед носом закрыла. Ну и что? Отказала она ему. Сказала прямо: дочь против, не могу. Он через год женился в Берёзовке, двадцать с лишним лет с женой прожил, три года как вдовец. А сестра всё одна да одна. Ты в семнадцать в город уехала – и опять она одна! Нашла чего бояться – людей!
Даша сидела, будто её по голове ударили. Помнила она тот вечер, помнила, хоть и казалось, что забыла…
Мотоцикл с коляской у калитки, мужик в кепке, с какими-то цветами, мать в новой кофте. А она, Даша, тогда только-только перестала по отцу плакать по ночам, и ей казалось, что если мать кого-то приведёт, то отца как будто и не было вовсе! Вот она и крикнула.
А потом и не думала про это никогда. Мужик больше не приезжал, мать про него ни разу не заговорила. Кто это был, Даша и знать не знала, да и не хотела знать.
– Тёть Маш… это он был? – только и смогла спросить она.
– А кто ж ещё. Иди домой, Дарья. Иди, подумай. Мне тебе больше сказать нечего.
Домой Даша шла длинной дорогой, мимо школы, мимо пруда, где они девчонками купались.
Шла и считала. Отец умер, когда ей было девять. Матери тогда было тридцать три года… тридцать три! А сейчас шестьдесят четыре. Это ж сколько лет она одна? Без малого тридцать лет одна, а могла бы и не одна. И ведь ни разу, ни единого разу Даша не слышала от матери упрёка за тот вечер!
Глеб вернулся из Берёзовки затемно, довольный, весь в масле, с чёрными ногтями, и с порога стал рассказывать, что карбюратор они разобрали, что жиклёры забиты, что дед Юра обещал найти новые прокладки и что через неделю они попробуют завести.
– Мотоцикл этот он ещё в девяностые купил, представляешь? – рассказывал Глеб, отмывая руки над тазом. – Говорит, на нём когда-то к одной женщине свататься ездил. Не сказал, к какой. Ба, ты не знаешь?
Антонина ничего не ответила, только подала ему полотенце. А Даша поглядела на мать и всё поняла окончательно.
Когда Глеб ушёл к себе, Дарья подсела к матери на кухне. Мать штопала носок, хоть и видела уже плохо, а очки надевать не любила.
– Мам, это он тогда приезжал? – спросила Даша. – Когда мне пятнадцать было?
Антонина подняла голову, посмотрела на неё долго, потом опять опустила глаза к носку.
– Он. Да чего теперь вспоминать, Даша.
– Мам, а почему ты мне ни разу не сказала? Ни тогда, ни потом? Я ведь думала, просто мужик какой-то, приехал да уехал!
– А что говорить? – мать откусила нитку. – Ты маленькая была, отца жалела. Я понимала… И сейчас вон – куда вам с Глебом? Дом продам, а вы на улице. Ну и погожу. Не умру ведь.
Даша ничего не ответила, нечего ей было ответить. Ни жалобы, ни упрёка… «Погожу». Она тогда ждала, двадцать пять лет назад, и теперь вот опять откладывает, второй раз ради неё, ради Даши! А ведь ей, матери, не сорок, чтобы откладывать. Сколько им с Юрием ещё отпущено? Пять лет, десять? Кто ж знает…
Ночью Даша не спала. Лежала, смотрела в тёмный потолок и всё считала: ей тогда было пятнадцать, матери – тридцать девять. Ей сейчас сорок… почти та же цифра. И если бы ей сейчас, в сорок, кто-то сказал: «Не смей, не приводи никого», – что бы она ответила? А мать вот промолчала. И всю жизнь молчала.
Номер деда Юры Глеб ещё вечером продиктовал ей сам: «Запиши, мам, у меня тут связь через раз ловит, вдруг дед Юра звонить будет про запчасти». Утром, едва рассвело, Даша вышла на кухню, где мать уже растапливала печь, села за стол и при ней нажала вызов.
– Юрий Петрович? Это Дарья. Дочь Антонины.
Мать выпрямилась у печки и обернулась.
– Юрий Петрович, вы приезжайте сегодня, – сказала Даша громко, чтобы мать всё слышала. – И ничего не откладывайте, ни ЗАГС, ничего. Второй раз я ей не помешаю. Я тогда дура была, пятнадцать лет… простите меня, если можете.
В трубке долго молчали. Потом Юрий Петрович кашлянул и сказал только: «Приеду. К обеду буду». И отключился.
– Даша… – начала мать.
– Мам, ты дом не продавай, – перебила её Дарья. – Мы с Глебом тут останемся, насовсем. Работу я в райцентре найду, машина есть, двадцать пять километров – не край света. А за домом я смотреть буду, печь топить я не разучилась, ты меня сама учила. А ты к нему езжай. Хватит уже ждать.
Антонина села на лавку у печки и заплакала тихо, без всхлипов, а ведь Даша не видела её слёз с тех пор, как умер отец. Даша подошла, обняла её за плечи и ничего больше не говорила. Да и говорить тут было нечего.
Юрий Петрович приехал к обеду, его опять подвёз сосед. Вошёл в дом, снял кепку, постоял у порога и посмотрел на Дашу. Она сама подошла, первая протянула ему руку. Глеб, ничего ещё не зная, выскочил из комнаты и закричал: «Дед Юр, а прокладки нашёл?» – и все, даже мать, вдруг рассмеялись.
Заявление в ЗАГС они подали в начале ноября, а расписались в середине декабря, в райцентре, тихо, без всякого застолья. Были только свои: Дарья с Глебом да тётя Маша, которая всю дорогу ворчала, что невеста в шестьдесят четыре года должна быть в белом, а не в синем платье, и сама же первая утирала глаза.
После ЗАГСа Антонина переехала к мужу в Берёзовку, забрала с собой только одежду да отцовские часы со стены.
Дом Антонина не продала. Живут в нём теперь Дарья с Глебом. Даша нашла работу в райцентре, ездит туда каждый день на своей машине, а вечером топит печь, как когда-то её учила мать.
Глеб учится в сельской школе, в девятом классе их восемь человек, и он среди них, говорят, не последний. По субботам он садится на районный автобус и едет в Берёзовку к деду Юре. Всю зиму мотоцикл у них чихал и глох, то одной прокладки не хватало, то другой, а по-настоящему завели в апреле, когда сошёл снег. Тот самый, на котором Юрий двадцать пять лет назад приезжал свататься к Антонине и уехал ни с чем.
Теперь на нём Юрий возит жену в гости к дочери, а Глеб, если был у них в Берёзовке на выходных, сидит в коляске, все трое в шлемах, и машет Даше рукой ещё от поворота.
