– Пап, ну хоть выйди проводить! – крикнула Рита от калитки. – Мама ведь не в гости едет, до самой весны её к себе забираю!
Из сарая никто не ответил. Сумки давно лежали в машине, Игорь прогревал мотор, он вообще в тестевы дела старался не встревать, а Анна в выходном пальто всё оглядывалась на дом, на крыльцо, на сарай этот, куда Валерий ушёл к корове, едва к дому подъехала дочь, и откуда так и не показался… Знал ведь, что жену на всю зиму в город увозят, а вот поди ж ты – не вышел!
– Пап, ты слышишь меня или нет? – снова позвала дочь, распахнув калитку пошире. – Мы поехали, говорю!
– Не зови ты его, Рита, – ответила Анна и первая пошла к машине, придерживая больное колено. – Значит, некогда ему. Корова, она ждать не станет, ей что проводы, что не проводы…
А началось всё ещё прошлой зимой. Колодец у них через дорогу, воды в доме нет, а корове её надо вёдрами, да не одним и не двумя, и каждый день, хоть в мороз, хоть в метель! Одному Валерию в его годы столько таскать тяжело, вот и носили вдвоём, как всю жизнь носили, а у колодца наледь, хоть золой посыпай, хоть песком, всё одно скользко… Два раза Анна там падала. Первый раз обошлось, отлежалась денька три, а во второй ушибла колено крепко и с палочкой проходила до самого мая. Дочь тогда напугалась сильно, всю весну звонила матери каждый день и спрашивала одно и то же – не упала ли, ходит ли, не скользко ли там у вас. А в конце октября приехала и прямо с порога объявила, что на зиму маму забирает к себе в город, и весь разговор.
– Корову не брошу, – буркнул тогда Валерий, даже головы не подняв.
– Тебе корова дороже матери! – вспылила дочь. – Ну и сиди со своей коровой, а маму я увезу! У нас там хоть к колодцу по льду ходить не надо!
Ничего ей отец не ответил, встал и вышел во двор. А Анна согласилась ехать. Не потому согласилась, что хотелось ей в город, вовсе нет, а потому, что не могла она слушать, как муж с дочерью друг на друга кричат, это ей было хуже всякого льда и всякого колена… Пускай уж лучше она одна до весны потерпит, чем эти двое разругаются насовсем.
Всю дорогу Анна молчала. Дочь говорила за двоих, а она смотрела в окно, как село остаётся позади – вот колодец, вот магазин, вот последний дом у поворота, – и думала всё одно и то же. Всю жизнь вместе прожили, дочь вырастили, дом этот своими руками поднимали, а он даже за калитку не вышел! Слова не сказал, ушёл к корове и сидел там, пока машина не уехала… Значит, не нужна она ему вовсе. Может, ему и правда с коровой легче, чем с ней, с её коленом да с палочкой?
– Мам, ну ты чего притихла? – обернулась к ней дочь с переднего сиденья. – Отдохнёшь у нас хоть по-человечески! Ни вёдер тебе, ни колодца, ни печки. Живи да радуйся!
Обидно было Анне, горько обидно, а заплакать не получалось, слёзы и те куда-то пропали. Сидела она, кивала дочери, а сама всё думала, неужели ему и вправду всё равно…
Две недели прожила Анна у дочери, и за эти две недели не нашлось ей в городе ни одного дела. Рита всё делала сама, за что мать ни возьмись – уже сделано, уже прибрано, уже постирано, и на всё у неё был один ответ: «Мам, отдыхай, я сама». Спала Анна в маленькой комнате у внучки, на раскладном кресле, а Кира, когда ей звонили подружки, уходила говорить на лестницу, потому что при бабушке какой уж там разговор… Раз Анна взялась было перемыть в кухне шкафчик, давно он у дочери просился, так дочь тут же отняла у неё тряпку.
– Мам, ну ты прямо как маленькая! – рассердилась она и убрала тряпку подальше. – Колено же у тебя! Сядь, посиди, телевизор вон посмотри, я сама всё сделаю.
Звонил Валерий раз в неделю, сам, и разговор у него выходил короткий. В первый раз трубку у матери взяла дочь, сказала отцу, что мама у них отдыхает и дёргать её зря не надо, а он ответил, что и ему тут ничего, справляется. Вот и весь разговор. А в это воскресенье Анна не утерпела и позвонила ему сама, дочь сидела рядом.
– Валер, ну как ты там? – спросила Анна, и голос у неё сам собой стал тише. – Не холодно в доме-то? Печку топишь?
– Корова доится, – ответил Валерий. – Не звони зря.
Сказал – и положил трубку, Анна даже ответить не успела.
– Ну вот видишь, мам! – всплеснула руками дочь и даже обрадовалась. – Ему и без тебя хорошо! И ты не переживай давай, отдыхай себе спокойно.
– Да ладно уж, – ответила Анна и отложила телефон подальше. – Чего мне переживать…
– Ба, а дед тебе хоть раз сам что-нибудь спросил? – крикнула из коридора Кира, которая, оказывается, всё слышала. – Как ты, например, или как колено твоё? Хоть разочек?
Анна внучке ничего не ответила, а дочь только махнула рукой, что, мол, отец у нас всегда такой был, двух слов из него не вытянешь, а уж по телефону и подавно.
Когда в доме все улеглись, Анна заплакала. Тихо плакала, в подушку, на своём кресле, и думала, что внучка давно спит… А Кира не спала.
– Ба, ты чего? – шёпотом спросила она в темноту.
– Сплю я, Кирюш, сплю, – отозвалась Анна. – И ты спи давай, тебе завтра в школу.
Стыдно было Анне плакать в чужой комнате, при внучке, которой и так из-за неё по телефону на лестнице разговаривать приходится, а не плакать сил уже не было. Утром Кира ушла в школу раньше обычного, а бабушке ни слова. А Анна всё думала одно – до весны она тут, а весной куда? Домой, где без неё уже привыкли? Где корова доится и звонить зря не велят?..
А с начала декабря Анну стало не узнать. Ожила она, повеселела, перестала ходить по квартире из угла в угол и как-то сказала дочери, что хочет выходить пройтись, хоть полчаса вокруг дома, а то ноги без дела совсем отвыкнут. Рита сначала и слышать не хотела – лёд же, мам, ты что! – а потом сдалась, только велела ходить по чищеному и непременно с палкой. Сколько Анна гуляет взаправду, дочь не знала, она ведь на работе, а когда возвращалась, мать уже была дома. Радостно было Рите, что прижилась мама, привыкла, а тревога всё равно не отпускала: одна ведь, на льду…
Раз Рита полезла в карман материного пальто за перчатками и нашла там чужой ключ.
– Мам, а это чей ключ? – удивилась она. – Не наш ведь.
– Во дворе нашла, – быстро ответила Анна и забрала ключ. – Отдать надо, спрошу у людей, кто потерял.
Раз в неделю отец звонил матери, как и прежде, и Анна на все дочерины расспросы отвечала одно: «Нормально всё у него». Тогда-то Рита и решила, что хватит, и объявила своё, когда все сидели на кухне.
– В субботу поеду за отцом! – заявила она, оглядев своих. – Заберу его к нам на Новый год, хватит ему там одному куковать. Корову соседям на три дня отдаст, ничего с ней не сделается. И звонить не буду, по телефону он сразу откажется, а на месте уже не отвертится!
– Не езди! – вскрикнула Анна, громче, чем надо было, и сама испугалась своего голоса. – Дорога-то плохая… Да он и не поедет, ты ж его знаешь.
– Мам, да ты чего? – уставилась на неё дочь. – Сама же скучаешь, я ведь вижу!
Анна опустила глаза и ничего не ответила.
– Пусть мать сама решает, Рит, – сказал Игорь, не поднимая головы. – Чего ты за всех-то.
Рите стало обидно, обидно и непонятно: она ведь для них же старается, для обоих, а мать от неё отворачивается, и муж туда же… Что за секреты такие завелись у неё в доме?
На другой день Кира поймала мать в коридоре, когда бабушка ушла в комнату, и заговорила тихо, чтобы та не услышала.
– Мам, ты никуда не езди, – сказала Кира. – Ты лучше завтра часа в три сходи в соседний двор, к горке. Бабушка там с дедом каким-то за ручку сидит. Каждый день сидит! Только её не спрашивай, сама посмотри.
– С каким ещё дедом?! – ахнула Рита. – Кира, ты что такое говоришь-то?
– Сама посмотришь, – усмехнулась дочь и ушла к себе, закрыв дверь.
А Рите сделалось страшно. Слышала она про таких, и не раз, по телевизору показывали, и на работе рассказывали: обхаживают одиноких пожилых, ласковые да заботливые, а потом глядишь – ни пенсии, ни квартиры, ни денег… А мать ещё и в село её не пускает, и ключ этот чужой в кармане, и про дорогу соврала! Спросить бы у неё прямо, да что толку, раз она уже соврала и соврёт снова! Нет уж, она посмотрит, своими глазами, и отпросилась назавтра с работы. Уснуть она так и не смогла. Страшно было за мать, а ещё стыдно, что про родную мать такое думает… Кто он, этот дед, и что она там увидит?
Соседний дом стоял через дорогу, окнами на другой двор, и из Ритиных окон лавку у горки видно не было. Пришла она загодя, встала за углом и ждала, промёрзнув до самых костей, пока из подъезда не вышли двое. Прошлись потихоньку вокруг горки, ногу размять, и сели на лавку. Мать держала под руку мужика в старой ушанке, и Рита узнала эту ушанку раньше, чем лицо, она сама её отцу когда-то покупала… Это был отец.
– Пап?! – только и выговорила она, подойдя к лавке. – Мама?.. Вы что тут… Пап, ты как здесь вообще?!
Оказалось, никакой коровы у них больше нет. Отец рассказал всё сам, коротко, не оправдываясь и не повышая голоса: корову продал ещё в конце ноября молодым из соседнего села, дом закрыл, рукомойник слил, чтоб не разморозило, а комнату снял тут, в этом самом доме, у одной хозяйки. Сказал – и замолчал.
– Корову продал?! – закричала Рита, и слёзы у неё полились сами. – Да ты что, с ума сошёл? Ты ж за неё осенью насмерть стоял! А дом? Почему ко мне не пришёл?!
– Ты мать позвала, а меня не звала, – ответил отец. – Я и не навязывался.
– Да ради чего всё это?! – Рита уже себя не помнила. – Ради чего, пап?!
– Без матери мне и корова не нужна! – сказал Валерий, всё так же не повышая голоса.
– Рита, не кричи на отца, – тихо попросила Анна и взяла мужа за руку. – Я знала. С первого дня знала, как он приехал.
– И ты?! – Рита отступила от них. – И ты тоже, мам?
– Он просил про него не говорить, – ответила Анна. – Знал ведь, ты его сразу к себе потащишь, на кухне спать, а он к тебе не пойдёт, раз не звала. Не хотел он вам на шею садиться. А я боялась, что ты из-за коровы с ним насмерть разругаешься… Вот, гляди, так оно и вышло.
– Я её домой звал, сразу, – добавил отец. – Она тебе сама сказать хотела.
– Я ж тебе говорила, доча, что домой хочу! – Анна посмотрела на дочь. – Говорила ведь! А ты мне – прижилась, мол, ему и без тебя хорошо…
Рита не дослушала. Повернулась и ушла через дорогу домой, а там заперлась в ванной и долго сидела на краю ванны, ничего не видя. Обидно ей было, что все от неё прятали, все трое, и мать родная, и отец, и даже дочь, которая знала да молчала, и было ещё что-то другое, о чём она пока и думать боялась… И одно не давало покоя: как он комнату-то эту нашёл? Он ведь в городе ни души не знает!
Вернулась Анна скоро. Села на кухне напротив дочери и заговорила сама, не дожидаясь вопросов.
– Ты не сердись, Рита, а послушай, – начала она. – Позвонил он мне в первый же день, как приехал, и говорит – выйди завтра в соседний двор. Я вышла, а он сидит… Звал меня домой сразу, в тот же день ехать хотел. А я попросила подождать, хотела тебе сама сказать, по-хорошему, не за спиной. Сколько раз начинала: Рита, я домой хочу! А ты мне – прижилась же, мам, или – папе там и без тебя хорошо, сам говорит… Я и отступила, слабая я стала. Думала, до Нового года, соберёмся все, тогда и скажу. А звонил он мне раз в неделю, как раньше, это чтоб ты ничего не заметила, раз уж сам меня молчать просил. Не хитрил он, Рита, ты не думай.
– Мам, а комнату-то он как нашёл? – перебила дочь. – Он же тут никого не знает!
Анна только посмотрела на внучку, которая стояла в дверях кухни и всё слышала.
– Я нашла, – сказала Кира и прятаться не стала. – Я ж тогда слышала, как бабушка плачет. Как она уснула, взяла у неё с тумбочки телефон, переписала себе дедов номер и позвонила ему со своего, с лестницы. Он не взял, спал уже. Я потому и в школу раньше ушла, позвонила ему с улицы и сказала как есть: бабушка у нас по ночам плачет. Дед помолчал и говорит – ладно. А через неделю сам мне позвонил: корову продал, еду за бабушкой, последний автобус уйдёт – найди, где переночевать, только матери не говори. Ну я и нашла! У одной девчонки из нашего класса бабушка в соседнем доме одна живёт, давно жильца хотела, у нас все про это знали. Дед с ней сам созвонился, и родители той девчонки не против были. Я его после уроков на автостанции встретила и отвела. А что он там жить остался – это уж они с бабушкой сами решили.
– Ты?! – переспросила Рита. – За моей спиной?!
– А ты бы послушала? – Кира смотрела прямо на мать. – Ты бабушку спросила, хочет она к нам или нет? Ты же всегда знаешь, как лучше!
– Кира… – начала было Рита.
– И комнату свою назад хочу, да, – добавила дочь и усмехнулась. – Взрослая уже, а по телефону на лестнице разговариваю, как не знаю кто. А про деда какого-то – это я зря, мам. Прости. Хотела, чтоб ты сама увидела, а не со мной спорила.
– Я тебе ещё осенью говорил – не трогай ты их, – подал голос Игорь, до того сидевший у окна. – Сами бы разобрались.
Рита ничего не ответила. Разошлись все по комнатам, а она так и осталась одна на кухне, и думать ей было тошно. Увезла она мать не ради матери – ради себя, чтоб самой спать спокойно и не ждать звонка, что мать упала и лежит одна у колодца. А родителей своих развела по разным углам, как чужих, отца назвала тем, кому корова дороже, и даже не спросила ни разу, чего хотят они сами… Так ей было стыдно, хоть из кухни не выходи. А что теперь делать, она и не знала – отправить отца домой одного, оставить мать у себя до весны, как хотела, или переступить через себя…
На другой день Рита пошла в соседний дом одна. Открыла ей хозяйка, маленькая, сухонькая, за восемьдесят ей было, вдова, жила одна в двушке и комнату сдавала больше затем, чтобы живой человек рядом был, чем ради денег.
– Тихий он у меня, – сказала хозяйка, провожая Риту по коридору. – Только всё про вашу маму да про маму. Он мне в первый же день сказал, к кому приехал. А мама ваша у меня почти с первого дня тут на кухне сидит, сдружились мы с ней, я ей и ключ запасной дала, чтоб без меня заходила.
Ушла хозяйка к себе. Комната у отца была маленькая, кровать да стул, на стуле отцова сумка. Отец сидел на кровати, а дочери уступил стул, переложив сумку на пол.
– Пап, ну зачем? – спросила она уже без крика. – Жалко ведь корову-то.
– Жалко, – ответил отец. – А мать жальче.
– Пап, а ты почему проводить тогда не вышел? – спросила наконец Рита то, что не давало ей покоя с того самого дня. – Мама всю дорогу молчала. Думала, не нужна она тебе.
Отец ответил не сразу.
– Вышел бы – не отпустил бы, – сказал он наконец. – А ты права была, падала она. Я ж видел. Ты б со мной ругалась, а мне её опять с палочкой до мая водить… Ну и решил – пускай едет. А потом ты сама по телефону – мама отдыхает, не дёргай. Я и не дёргал.
Вот тут Рите и стало стыдно уже всерьёз. Она-то думала, ему корова дороже, а он уступил ей, дочери, потому что сам за мать боялся не меньше её, а то и больше! И молчал всё это время, не оправдывался, сидел один в пустом доме, а потом и корову продал, чтоб к жене поближе…
– Пап, прости меня, – сказала Рита то, чего ни разу отцу не говорила. – Я тебя не позвала. Теперь зову. Только не к себе – домой. Маму я сама привезу.
Сказала – и тут же засомневалась.
– А лёд, пап? Колено её как же?
– Коровы нет, – ответил Валерий. – Воды на двоих два-три ведра, не то что корове, сам носить буду. Ей к колодцу незачем. Я для того и продал.
– А ты-то сам не упадёшь? – спросила дочь и посмотрела на отца.
– Не упаду, – ответил он. – Я ж не первый год по нашему льду хожу.
– Смотри, пап, – вздохнула Рита. – Ледоступы вам обоим куплю.
– Ну раз зовёшь, – помолчав, сказал отец. – Только Киру не ругай. Она одна услышала, что мать плачет.
Вышла Рита во двор и позвонила матери: «Мам, собирайся. Перед Новым годом домой поедешь». Мать в трубке заплакала, теперь уже не таясь. А Рите было и страшно отпускать, и легко, легко до слёз, давно уж такого не было… Сразу ехать было нельзя: дом стоял нетопленый, его загодя протопить надо, а Игорь мог отвезти только перед самым праздником. Валерий уехал вперёд автобусом, топить печь. Хозяйка предложила вернуть ему деньги за оставшиеся дни, он не взял, а она жалела, что такого жильца отпускает, и взяла с Киры слово к ней заходить. Анна вернула ей ключ, а в последние дни до отъезда мужа ходила к нему уже не прячась.
Привезли Анну домой перед самым Новым годом. Дом был тёплый, Валерий топил его уже не первый день, и пока женщины разбирали сумки, Игорь с тестем посыпали золой дорожку от калитки. А Рита достала из пакета ледоступы на валенки, две пары, матери и отцу.
– И тебе тоже, пап, не спорь! – сказала она отцу. – Обоим надевать, а то знаю я вас.
– Ой, да я в них цокаю, как лошадь подкованная! – смеялась Анна, прохаживаясь по сеням. – Это ж надо, на старости лет!
Сарай стоял пустой, и отцу было без коровы пусто, Рита это видела, но он молчал, и она тоже молчала. Перед отъездом она уже села в машину, обернулась – а из калитки выходят оба, отец впереди, мать за ним. Вышел-таки отец проводить!
– Гляди-ка, вышел, – сказал Игорь и посигналил тестю.
Рита махала им и плакала, и сама не знала, отчего больше – оттого ли, что оставляет их на льду, или оттого, что оставляет вдвоём…
Ту зиму Анна с Валерием прожили дома вдвоём. Воду носил отец, понемногу, мать к колодцу не ходила ни разу и ни разу не упала. Рита звонила им каждый день, но больше никого никуда не увозила, а коровы они больше не заводили. Следующей осенью Рита приехала к родителям в гости и уехала одна, и провожали её у калитки оба. Беречь – это ведь не увозить, думала она, а спросить, чего человек сам хочет. А мать без отца не уберечь, только потерять… Кира свою комнату получила назад и по телефону теперь разговаривала у себя, а не на лестнице.
