Фотография от Вики пришла в среду, с утра пораньше, Маша ещё и постель заправить не успела. Стоял на ней Митя у дивана, край уже отпустил, а сам глядел на мать, вот-вот сорвётся и побежит, и внизу было подписано: «Мам, уже бегает, не догонишь». Смотрела она на внука, смотрела, а тут слышит, муж с улицы идёт, валенки в сенях обстукивает… и сунула она телефон под подушку, в который уж раз за эти три года!
– Да не прячь ты, – сказал Володя с порога и даже в её сторону не глянул. – Не гляжу я. Метель к обеду обещали, трассу, говорят, закроют. Пойду трактор заведу, пока не замело, а то потом и ворот не откроешь.
Ушёл он, а Маша опустилась на кровать и долго сидела, не зная, что и подумать. Откуда у него это «не гляжу»? Неужто знает? Да нет, откуда ему знать… Всё у неё было рассчитано, звонила она дочери, только когда муж во дворе или в гараже, а фотографии смотрела украдкой и сразу прятала, вот и весь её обман.
А случилось у них вот что. Три года назад, осенью, привезла Вика знакомиться Илью, парня тихого, вежливого, матери он сразу понравился. Сели за стол, поговорили о том о сём, и тут Илья сам, никто его за язык не тянул, сказал: «Скрывать не буду, судимость у меня была. Условно, за драку, пацаном ещё, выпивши был». Володя тогда поднялся, постоял и бросил: «За судимого не отдам». Сказал и вышел на крыльцо, и больше в тот вечер в дом не зашёл, пока Вика с Ильёй не уехали.
Вика всё равно вышла за Илью той же зимой, упрямая она была в отца, тут уж ничего не поделаешь! Володя на свадьбу не поехал, номер дочери из телефона стёр, и при нём о Вике больше не говорили. Маша на свадьбу тоже не поехала… побоялась мужа. Свадьба была в субботу, до самой ночи, а какой в субботу врач? Да и врать она тогда ещё не умела, а сказать прямо, что едет к дочери, не решилась. Вот этого она себе и простить не могла, сколько ни уговаривала себя, что Вика на неё зла не держит.
Звонила Вика отцу сама три раза: когда Митя родился, на папин день рождения и год назад, на Новый год. Номер был в его телефоне уже без имени, а следом приходило сообщение «Пап, это я», и Володя, увидев первые слова, стирал его, дальше не читая. Ни разу он не перезвонил.
Тогда и Вика сказала матери: «Пока папа сам не позовёт, не приеду». Вот и не видел дед своего внука ни разу, даже как зовут его, не спросил… Маша дважды ездила в область автобусом, на выписку из роддома и летом, а Володе говорила, что едет к врачу. Полтораста километров туда, столько же обратно, и всё тайком, всё с оглядкой!
Достала она телефон из-под подушки, опять долго смотрела на Митю. Думала она о том, что муж скорее чужому поможет, чем своей дочери позвонит, такой уж он человек. А к обеду и правда задуло, трассу закрыли, и Володя на своём тракторе, с отвалом под снег, уехал к трассе, туда, где у въезда в село машины одна за другой сползали в кювет.
Весь день видела Маша из окна, как трактор то уползал за поворот, то возвращался, таща за собой чью-то машину. Людей с автобусов и легковушек пускали греться в школу, там в спортзале постелили маты и поставили раскладушки.
Под вечер, уже в сумерках, стащило в кювет ещё одну легковушку, Володя как раз ехал мимо и подцепил её почти сразу. В темноте и въехал во двор трактор, а за ним на тросе маленькая серая машина с занесёнными окнами.
– Маша, постели в Викиной, – сказал Володя, едва открыв дверь. – Тут девчонка с малым, у самого села её стащило. Пусть ночуют у нас, утром разберёмся.
Девчонку звали Дашей, была она ровесница Вики, сама замёрзшая, а сынок у неё, месяцев восьми, кашлял и куксился. Ехала она одна к своей матери в соседний район, на праздники, мужа с работы не отпустили. Утром, говорит, тихо было, обещали к обеду, думала, проскочу… а трассу закрыли, когда она была уже в дороге, вот и поехала в обход, через сёла. Стояла Даша в прихожей, извинялась без конца и всё порывалась куда-то идти, лишь бы людей не стеснять.
– В школе в спортзале холодно, от окон дует, а у неё малой кашляет, – сказал Володя жене, понизив голос. – Не повезу я её туда. Дома тепло, ты рядом, ничего им у нас не сделается.
Даша тут же при хозяйке позвонила мужу, потом матери, назвала адрес и номер Володи, чтобы знали, где они. Маша постелила в Викиной комнате, достала из шкафа тёплое одеяло, развесила на батарее детское, что у Даши промокло.
А Володя донёс Дашину сумку до порога Викиной комнаты, поставил её у двери и дальше не пошёл, сумку внутрь занесла уже жена. Три года он в эту комнату не заходил, и даже ради чужих порог не переступил! Чужим-то он всегда был хороший, это она знала лучше всех…
– Неудобно мне, – всё твердила Даша, укачивая сынка. – Я бы в школе перебилась, правда, вы и так столько со мной провозились.
– Перебиваться не надо, – отрезал Володя. – Ложись давай, малого грей. Утро вечера мудренее, а трассу до утра всё одно не откроют.
Легла Маша, а уснуть не может. Ночевал в их доме ребёнок, в Викиной комнате, на Викиной кровати… только чужой. А свой внук не был здесь ни разу, и неизвестно ещё, будет ли.
Около полуночи малой заплакал, да так и не унимался. Зубы у него резались, дёсны распухли, а гель, что Даша брала с собой, кончился ещё в дороге. Даша носила его час, другой, ходила по комнате, уговаривала, а потом и сама заплакала: устала за день, дом чужой, муж далеко, а малой надрывается, и ничем ему не поможешь. Маша поднялась, накинула кофту, вышла в коридор… а там уже Володя.
– Иди ложись, дочка, – сказал он Даше и протянул руки к малому. – Я посижу. Мне всё равно не спится, а ты с ног валишься, на тебя глядеть страшно.
Даша сперва не хотела отдавать, прижимала сынка к себе, да сил у неё уже не было, отдала. Володя унёс малого на кухню и стал ходить с ним взад-вперёд, от окна до двери, от двери до окна, и вполголоса запел «Ой, то не вечер, то не вечер…», путая слова, как всегда путал.
Маша слушала из коридора и узнавала. Эту песню он пел Вике, когда та маленькая плакала ночами! Колыбельных он не знал ни одной, а под эту песню Вика засыпала только у него, у матери так и не выходило, сколько она ни пробовала…
Ушла Маша к себе и заплакала, тихо, чтобы никто не слышал. Давно она так не плакала, с самой Викиной свадьбы, пожалуй.
Под утро Володя отдал малого Даше в дверях, пусть мать с ним побудет, но скоро забрал его обратно, та опять не стояла на ногах. Тогда малой и уснул у него на груди, а сам он так и остался сидеть на кухне на табуретке, боялся переложить, чтобы не разбудить.
Утром Маша вышла на кухню, а Володя спит сидя, привалившись к стене, и малой у него на груди сопит. Даша прибежала следом, увидела их и опять заплакала, теперь уже от стыда, что проспала. А Маша смотрела на мужа и видела, что всё в нём осталось прежним, всё то же, что когда-то было для Вики… никуда это не делось. Так отчего ж для своей-то он это прячет?
К утру стихло. Дашина мать написала ей, что трассу открыли, Володя и сам слышал это по радио. Он почистил Даше выезд со двора, сходил к машине, завёл, посмотрел, всё ли там в порядке после кювета. Даша усадила сынка в кресло, пристегнула и всё никак не могла уехать, всё стояла у машины и благодарила.
– Спасибо вам, – сказала она, глядя то на Володю, то на хозяйку. – Сама бы я не справилась, честное слово. Вы мне как родные теперь, я маме всё расскажу.
– Мужу позвони, как доедешь, – буркнул Володя. – И матери тоже. Езжай потихоньку, там у моста ещё переметает, я видел.
Не выдержала Маша, когда Володя закрыл за Дашиной машиной ворота. Дождалась его на кухне, и он только вошёл, только снял шапку, как она сказала, не крича, но твёрдо, без оглядки, давно она с ним так не говорила:
– Чужого всю ночь качал, а своего внука не видел! Ему год и три месяца, Володя. Он ходит уже, бегает! А ты его на руках не держал ни разу, ты ведь даже не знаешь, какой он… Ты же Вике эту песню пел, я всё слышала!
Володя не ответил, всё смотрел в окно. Стыдно ему стало, очень стыдно, а когда Володе бывало стыдно, он всегда делался ещё упрямее, такой уж характер.
– Не лезь, Маша, – сказал он наконец и надел шапку обратно. – Не твоё это дело. Сказал тогда, значит, так и будет.
Ушёл он в гараж, а она осталась одна на кухне. Страшно ей было, что сказала, ведь мог он теперь и совсем закрыться, на всю жизнь… А всё же и легче стало. Столько носила в себе, а теперь вот сказала наконец, и пусть он что хочет, то и думает!
Три дня Володя про это молчал. Вставал рано, уходил, чистил снег соседям, вечером садился к телевизору и за весь вечер слова не говорил. Маша не знала, обиделся он или думает, а спросить боялась. На второй день, когда Володя был в гараже, ушла она в сарай, прикрыла дверь и позвонила дочери, чтобы муж не слышал.
Рассказала она Вике всё: и про метель, и про чужую девчонку с малым, и про ночь на кухне, и про песню. В трубке стало тихо, Маша уж подумала, что связь пропала.
– Мам, он чужому пел, а мне три раза трубку не взял, – сказала наконец Вика, и голос у неё дрогнул. – Когда Митя родился, на папин день рождения, год назад на Новый год. Больше я ему звонить не буду, не проси, у меня тоже гордость есть!
– Да я и не прошу, Викуша, – вздохнула Маша. – Я просто рассказать тебе хотела, как оно было. Ты ж знаешь, у меня, кроме тебя, и сказать некому.
– Илья ему на свадьбе руку бы подал, он ждал, всё на дверь смотрел, – не унималась Вика. – Судимости у него давно нет. Он с тех пор капли в рот не берёт, меня ни разу пальцем не тронул! Что ещё папе надо, ну что?
– Ничего ему не надо, – ответила мать. – Он и сам не знает, чего ему надо, вот ведь беда. А ты на меня-то, Вик, не сердишься, что я на свадьбу не приехала?
– Ой, мам, ну что ты, я ж знаю, как ты с ним, – сказала Вика, и по голосу было слышно, что она рукой махнула. – Ну, раз сам не знает, пусть подумает. Позовёт – приедем. А не позовёт, так и не надо.
Вернулась Маша в дом, а Володя уже стоит у окна, видать, давно из гаража пришёл. Спросил: «Где была?» – «В сарае», – ответила она, и больше он ни о чём не спросил. Так и легли спать, каждый со своим.
А ночью Маша проснулась, протянула руку, а Володи рядом нет. Вышла в коридор и видит, в Викиной комнате свет горит. Постояла она, послушала, заходить не стала и тихо вернулась в постель. Утром муж про ночь ни слова, а она не спросила, только весь день ходила и думала, что же он там один делал, в той комнате, куда столько времени не заходил…
Вечером, на третий день, Маша решилась ещё раз. Сели они у телевизора, она его выключила и сказала:
– Володь, ну сколько можно? Три года ведь! Вика там, мы тут, внук растёт без деда, а ты всё своё держишь.
– Кто раз ударил, тот и жену ударит, – ответил Володя, и Маша поняла, что это он давно в себе носит. – Я за неё боюсь, а не за себя. Ты думаешь, мне легко было тогда? Одна она у нас, Маша, одна!
– Три года он её пальцем не тронул, – тихо сказала Маша. – Я ж видела, я ж у них была, Володь. Он на неё не надышится.
– Три года – это не жизнь, – буркнул Володя и замолчал надолго.
Маша уж и не ждала ничего, а он вдруг сказал: «Покажи». Она не поняла, переспросила, что показать.
– Ну, что у тебя под подушкой, – сказал Володя, не поднимая глаз. – Покажи, говорю. Чего уж теперь прятать.
Принесла Маша телефон, нашла фотографии, отдала ему. Володя смотрел долго, по одной, листал медленно, ничего не говорил, и давно уж она не видела мужа таким тихим. Потом спросил:
– Как звать-то его?
– Митя, – ответила Маша, и у неё перехватило голос. – Митей назвали, Дмитрием, Володь.
Вот ведь как бывает! Внуку год с лишним, а дед имени его не знал. Сам не спрашивал, а ему не говорили… Он ещё полистал, потом сказал, не поднимая головы:
– Думаешь, я не знал, к какому ты врачу ездишь? Знал. Не держал же, видишь. Сам не ехал, а тебя не держал.
Совестно сделалось ей, что столько врала мужу, и тогда она сказала и главное своё, то, что давно лежало на душе камнем.
– Я и на свадьбу к ней из-за тебя не поехала, – сказала она, и слёзы сами потекли. – Испугалась, что ты не простишь. Мать родная на свадьбу к дочери не приехала, Володь!
– Ладно, – ответил он и отдал ей телефон. – Правильно ездила. А на свадьбу – это я виноват, не ты. Я, Маша.
Ушёл он курить на крыльцо, а номер дочери так и не попросил. Маша сидела с телефоном на коленях и не знала, позвонит он или нет, и что ещё ему надо, чтобы позвонить.
А на четвёртое утро, в воскресенье, Володя сел за стол, помолчал и сказал, не глядя на жену:
– Дай Викин номер. У меня нету, стёр я всё тогда. Сам позвоню.
Маша диктовала, и голос у неё срывался, Володя переспрашивал цифры и набирал сам, медленно, по одной. Долго не брали. Потом трубку взяли, а Вика молчала, видать, увидела, кто звонит.
– Вика, – сказал Володя. – Это папа.
– Что случилось? – сразу спросила Вика, и мать слышала её через всю кухню. – С мамой что? Пап, говори, что с мамой?
Вот до чего дошло! Трёх лет хватило, чтобы дочь думала, что отец звонит, только если беда… Горько стало Маше, до слёз горько.
– Ничего не случилось, – ответил Володя. – С мамой всё хорошо, рядом сидит. Приезжайте. Втроём приезжайте. Илью тоже бери.
– А Илья-то поедет? – не сразу спросила Вика. – Ты ж ему тогда за столом сказал, за судимого не отдам. Ты думаешь, он забыл?
– Дай ему трубку, – сказал Володя. – Дай-дай, не бойся. Не обижу.
Вика, видно, позвала мужа, и Володя сказал в трубку, уже другим голосом, ровно и твёрдо:
– Приезжай, Илья. Поговорить надо. По-людски поговорить, без этого всего.
– Приеду, Владимир Николаевич, – ответил Илья. – Спасибо, что позвали. Сейчас Вику дам, она тут плачет.
Вика и правда плакала, а потом сказала, что раньше субботы никак, после праздников у обоих работа, а Митю в выходной везти сподручнее. Отец согласился: в субботу так в субботу, на старый Новый год как раз. А потом сказал главное, то, чего она от него столько ждала:
– Я ж за тебя боялся, Вика. Дурак был. Ты прости меня, дочка, если сможешь.
– Я тоже хороша, пап, – плакала Вика и смеялась. – Упёрлась, как ты. Я ж думала, с мамой что, у меня ноги отнялись!
Положил Володя трубку и долго сидел, глядя на телефон. Потом повернулся к жене и сам сказал:
– Права ты, Маша. Чужого качал, а своего не видел. Права.
А Маше стало легко, давно уж ей не было так легко, будто гора с плеч свалилась, и она ему так и сказала: «Легко-то мне как, Володь», и сама засмеялась. Володя поднялся, прошёл по коридору и при ней открыл дверь в Викину комнату, вошёл, огляделся.
– Кровать к стенке подвинуть надо, – сказал он, обернувшись. – Чтоб малой не скатился. И раскладушку из гаража принести, Илье.
В субботу, на старый Новый год, Володя с утра расчистил дорожку до калитки, а потом ещё раз прошёлся по ней лопатой, хотя снега за ночь не было ни крупинки. Маша смотрела на него из окна и только головой качала, но не мешала. В обед у ворот остановилась машина, и Володя вышел первым, даже куртку застегнуть забыл.
Илья вышел из машины, подошёл к калитке и остановился, не зная, что делать дальше.
– Здравствуйте, Владимир Николаевич, – сказал он негромко.
– Здравствуй, Илья, – ответил Володя и первым подал ему руку. – Проходи. Чего у калитки стоять, мороз вон какой.
Вика тем временем отстёгивала Митю из кресла, и Володя подошёл к ней, постоял рядом и сказал: «Дай я сам». Взял внука, а тот к чужому деду идти не захотел. Скривился, потянулся к отцу и заревел на всю улицу! Вика кинулась было забирать, но Володя её остановил:
– Погоди, Вика, погоди. Договоримся мы с ним, правда, Митя? Ну-ка, слушай, что дед тебе споёт.
И запел он ту самую песню про вечер, путая слова, как всегда путал. Митя замолчал, уставился на деда, слушал-слушал, а потом засмеялся. А Вика утирала глаза варежкой и никак не могла успокоиться, ей и плакать хотелось, и смешно было.
– Пап, ты ж слова всю жизнь путаешь! – сказала она наконец. – Сколько раз я тебе говорила, а ты всё по-своему.
– А ты всё равно засыпала, – ответил Володя и понёс внука к дому. – Значит, правильные у меня слова. Для своих правильные.
Вика взяла мать под руку и шепнула ей на ухо: «Мам, я его таким не помню». А Маша в ответ крепче прижала её руку к себе.
Вечером, когда Митя уснул, Володя с Ильёй остались на кухне вдвоём. Маша с Викой сидели в зале и слышали, как Илья сам, без всяких расспросов, рассказывал про ту драку: пацаном ещё был, на дискотеке заступился за друга, сломал парню нос, ущерб потом весь оплатил, на отметку ходил сколько положено, и больше ни капли.
Рассказал и про то, что на свадьбе ждал, всё на дверь смотрел, думал, приедет тесть, так он ему первым руку подаст, а там уж как тот захочет. Володя слушал и ни разу не перебил, а потом сказал:
– Ладно, Илья. Было – и было. Давай теперь по-новому жить, а старое пусть там и останется.
Спали Вика с Ильёй и Митей в Викиной комнате: Вика с сыном на её кровати, подвинутой к стенке, а Илье тесть сам поставил раскладушку и сам принёс ему подушку. Маша лежала и думала, что телефон ей больше прятать не надо, а Володя теперь сам знает, как зовут его внука, да и песню ему уже спел… Эх, сколько времени потеряли, а всё же успели!
Теперь Вика шлёт фотографии Мити и отцу, он сам её об этом попросил, Маша свой телефон под подушку больше не прячет, а Володя свой кладёт на стол на самое видное место, чтобы ничего не пропустить.
