А ведь звонила она по-хорошему, с радостью… Хотела сказать, что накануне свадьбы они с Арсением приедут за ней сами, на машине, чтобы ей по автобусам не трястись, да спросить, какое платье ей купить, голубое или серое, потому что сама Майя Николаевна в город за платьем ни за что не поедет, это Соня знала. Арсений сидел рядом, в их съёмной однушке, и пересказывать ему ничего не пришлось, Соня повторила одно бабушкино «и не зови» и заревела в голос, как маленькая.
Да и как ей было не реветь! Мать у Сони вышла снова замуж и уехала с мужем на Север, а дочку, которая только в первый класс пошла, оставила у бабушки, на годик, пока устроятся. Вот и затянулся этот годик у Сони на всю жизнь…
Мать звонила по праздникам, у неё там своя семья, свои заботы, а Соня росла у бабушки с дедом, а как деда не стало, то у одной бабушки. Майя Николаевна ей и косы плела, и уроки проверяла, и на выпускном до утра с ней просидела, и в город учиться провожала, сама плакала, а Соньке наказывала не реветь! А весной, когда Соня приехала сказать про свадьбу, бабушка вынесла ей из своей комнаты всё, что копила с пенсии, и сунула в сумку, на Сонькину свадьбу, сказала, и не спорь со мной.
– Мама не едет, теперь и ты, ба… – сказала она уже в погасший телефон. – Ну за что, а?
Мать её на свадьбу и правда не собиралась, далеко ей, не вырваться, так она и сказала. Кроме бабушки, у Сони родни-то, считай, и не было, а теперь, выходит, и бабушки не будет.
– Это всё из-за тебя, Сень, – всхлипнула она, когда немного отошла. – Я ведь видела тогда, в июле, как она с тобой! Весь вечер слова тебе не сказала, «да» и «нет», отворачивалась, рот рукой закрывала… Я спрашиваю, ба, ты чего, а она мне, голова у меня с утра, давление. Какое там давление! Не понравился ты ей, вот и всё. Городской, чужой, а она меня за чужого отдавать не хочет!
Арсений тот вечер помнил по-другому. Он ведь и сам тогда приметил, как Майя Николаевна держит у рта ладонь, и сразу вспомнил свою мать… та тоже долго так ходила, пока ей не сделали зубы, при людях не смеялась, а если и смеялась, то прикрывалась рукой. Только говорить этого Соне он не стал, мало ли что ему показалось, да и не его это дело, чужие зубы считать.
– Не во мне тут дело, по-моему, – сказал он только. – Давай так, я к ней съезжу сам, поговорю.
– Не вздумай! – вскинулась Соня и вытерла лицо рукавом. – Ещё унижаться перед ней! Раз она так, то и пусть, вот и пусть сидит там одна!
Спорить Арсений больше не стал. А в конце недели сказал Соне, что поедет к брату на дачу, помочь ему с крышей, и вернётся поздно. Проверять его Соня не стала бы, ни брату звонить, ни расспрашивать, до такого она не опустится, это он знал. Противно ему было врать, ох как противно… да только скажи он правду, Соня бы его не пустила. Ехал он и сам не знал, что скажет Майе Николаевне и откроет ли она ему дверь.
Приехал Арсений в село днём, по жаре, и сразу постучал. Майя Николаевна увидела его в окно, узнала и открывать не стала.
– Уезжай, нечего тебе тут! – крикнула она через дверь. – Сказала, не поеду, значит, не поеду!
– Скажите, в чём я виноват, и я уеду, – ответил Арсений.
Ничего ему на это не ответили. Тогда он сел на лавку у крыльца и стал ждать. Сидел час, другой, третий… Думал он о том, что врёт сейчас Соне, и о том, что раз уж приехал, то уехать без ответа теперь никак нельзя, хоть до ночи сиди. Дважды Майя Николаевна ещё гнала его через дверь, и он оба раза отвечал одно и то же, скажите, в чём виноват, уеду.
А ей и самой было стыдно, хоть плачь! Человек сто восемьдесят километров проехал, сидит у неё под дверью, как сирота, а она его на порог не пускает! Да только выйти к нему она не могла… во рту у неё протез держался на аптечном клею, и какое слово ни скажи, выходило с присвистом. Крикнуть пару слов через дверь или в трубку она ещё могла, а сесть с человеком да поговорить – нет. Вот так и просидел Арсений на лавке до сумерек, пока не налетели комары.
– Заходи уж, съедят тебя тут, – сказала наконец Майя Николаевна, открывая дверь, и сразу отвернулась.
На кухне Майя Николаевна села к окну боком и рот прикрыла ладонью. Говорила мало, всё про то, что ехал он зря, а когда сказала «свадьба», слово это вышло у неё со свистом, и она замолчала совсем. Арсений кругами ходить не стал.
– У мамы так было, – сказал он. – Она долго рот рукой прикрывала, пока ей зубы не сделали. Я помню.
Долго молчала Майя Николаевна. Потом махнула рукой и заговорила сама, глядя в окно.
– Да что уж теперь… Старые они у меня, зубы-то, верхние, съёмные, сколько ношу, и не упомню. В июне уронила, когда мыла, треснули. Съездила в район, починили, за свои, с пенсии. А в июле опять лопнули, в другом месте! Врач больше и браться не хочет, говорит, пластмасса крошится, десна ушла, подкладывай не подкладывай, а держать не будет, только новые делать. Я ведь ветеран труда, мне по льготе положено, пошла в поликлинику, а там очередь, до весны, говорят, ждите. А платно… – она помолчала. – Платно нечем мне, сынок. Я ведь Соньке всё отдала весной, всё, что было. Я ей всё отдала, а себе на зубы не оставила, кто ж знал!
– Так вот почему вы тогда молчали, – сказал Арсений.
– А то почему же! Держу их на клею, а ну как вывалятся у меня за столом? Сватья городская, гости, снимать будут, а я рот открыть боюсь. Соньке какой позор будет! Нет уж, лучше я дома посижу. – Тут она повернулась к нему. – А ты слушай меня. Скажешь Соньке, она деньги назад привезёт, свадьбу урежет, я её знаю. Слово дай, что не скажешь.
У дочери просить Майя Николаевна и не подумала бы, та ей Соню оставила да по праздникам звонит, а тут, здрасьте, дай денег матери на зубы? Ну уж нет! Арсений слово дал, а потом сразу сказал, что даст ей сам, в долг, отдаст потом, когда сможет.
– С чужого парня не возьму, ни так, ни в долг! – отрезала Майя Николаевна. – Я не нищая.
И больше об этом она и слышать не хотела. Уехал Арсений уже затемно и дома был во втором часу ночи. Соня спала, а он лежал и думал, как же ей помочь, если денег она не берёт, а до свадьбы шесть недель осталось.
Через неделю под окном опять встала его машина, только вылез Арсений из неё не один. Майя Николаевна сразу догадалась, кто с ним, видела на снимках, что Соня показывала, это мать его, Римма Олеговна, та самая городская сватья, перед которой ей стыднее всех было показаться! Арсения она поймала в сенях и зашептала сердито:
– Ты что ж это, всей родне раззвонил?
– Маме сказал, – ответил Арсений и глаз не отвёл. – Виноват. Больше некому было, кто поймёт.
Помолчала Майя Николаевна, поглядела на него, а потом усмехнулась.
– Ну хоть Соньке-то не сказал, и на том спасибо.
Римма Олеговна прошла на кухню, села и начала сразу по делу, без лишних слов. В райцентре есть частная клиника, врач там принимает по субботам, она уже позвонила и записала Майю Николаевну на сегодня, на одиннадцать.
– Ишь ты, записала она меня! – вскинулась Майя Николаевна. – А меня спросить?
– Вы на меня так не глядите, Майя Николаевна, – спокойно ответила Римма Олеговна. – У меня у самой протез, давно уже. А до того своих зубов не хватало, я при людях не смеялась, пока не накопила! Так что я про вас всё понимаю. И вот что я скажу, я вам не подачку даю. В долг. Отдадите с пенсии, как люди отдают. А стыдиться будем потом, сейчас некогда, до свадьбы пять недель осталось.
Арсений сидел у двери и в разговор не лез. Женщины поговорили между собой, сначала через силу, потом уже по-деловому, и договорились. Уже у машины Майя Николаевна спросила его, не отдать ли ей хоть за бензин.
– Не обижайте, Майя Николаевна, – ответил Арсений.
– Ладно, – сказала она. – Только Соне ни слова, слышите? Ни ты, ни мать твоя.
Поехали в райцентр, и врач, посмотрев её, сказал, что если ездить каждую неделю, без пропусков, то к двадцатому успеют, но впритык. Отлегло у Майи Николаевны от сердца… и тут же стало страшно, а ну как не успеют?
Прошла ещё неделя, и Арсений опять уехал «к брату». Соня в тот день позвонила бабушке, и та опять сказала своё, не поеду, и не зови. Сказать «приеду» Майя Николаевна не могла, врач ведь говорил «впритык», пообещай она и подведи, потом опять сказать внучке «не поеду» у неё бы язык не повернулся. Да и спросила бы Соня, с чего это бабушка вдруг передумала. После этого разговора Майя Николаевна полчаса сидела на кухне и не могла отойти, внучке-то она врёт! А внучка пересказала тот разговор Арсению и снова расплакалась.
– Она приедет, поверь, – сказал он.
– А ты-то откуда знаешь? – удивилась она.
Ничего он ей не ответил. С этого у Сони и началось.
– Отвези меня завтра к бабушке, – сказала она в конце недели, когда до свадьбы оставалось три недели. – Сама с ней поговорю, в глаза.
– Завтра не могу, у брата крышу доделываем, обещал, – ответил Арсений. – Давай в воскресенье.
– Ты у брата уже который выходной! – Соня смотрела на него и ждала, а он молчал. – Ну конечно… И ты тоже чего-то от меня прячешь.
Потом она сказала, что ладно, пусть так, а сама решила ехать завтра, одна, автобусом, и ему ничего не сказала. Брату его она так и не позвонила, хоть номер у неё был, боялась услышать, что его там нет. Арсений уехал рано, а Соня через час уже сидела в автобусе до райцентра. Обидно ей было до слёз, и ехать страшно, и не ехать нельзя.
От райцентра до села Соня доехала на такси, по выходным туда автобус не ходит. Дом был заперт… бабушка, которая никуда не ездила, уехала куда-то с самого утра, и ключа на старом месте, под крыльцом, не было. Телефон у неё не отвечал.
Соня села на лавку у крыльца и стала ждать, а того и не знала, что на этой самой лавке недавно до темноты сидел её Арсений. Сколько раз она тут маленькой сидела с бабушкой, когда ждали, что мать позвонит с Севера, а мать всё не звонила, и бабушка тогда гладила её по голове и говорила, ничего, Сонька, у тебя я есть… А теперь, выходит, и бабушка от неё что-то прячет.
– Сонька, ты, что ли? – окликнула её через забор соседка. – А бабушку-то твою жених твой возит, тот, с которым в июле приезжала. Уж который раз! С ним и женщина какая-то.
Соня тут же позвонила Арсению, и он взял трубку.
– Сонь, я у брата, на крыше, потом перезвоню, – сказал он и отключился.
Вот так, при ней, ещё раз и соврал… Соня просидела на лавке ещё два часа, уже зная, кого увидит, и от обиды не могла ни встать, ни уйти. А в третьем часу к калитке подъехала машина Арсения. Из неё вышла Римма Олеговна, а за ней и бабушка, Арсений подал ей руку. С Риммой Олеговной Соня с весны вместе к свадьбе готовилась, вместе они и платье выбирали. Бабушка, увидев Соню, прикрыла рот рукой.
– Значит, с ними ты ездишь, а на мою свадьбу не поедешь? – спросила Соня. – А ты, Сень, крышу, значит, у брата кроешь?
– Сонь, я тебе после всё скажу, – ответил Арсений. – Сейчас не могу. Слово дал.
– Кому? Ей? – она даже засмеялась. – Ты мне ещё не муж, а уже врёшь!
– Сонечка, ты послушай… – начала было Римма Олеговна.
– Римма Олеговна, не надо, – оборвала её бабушка.
Соня поняла только одно, все трое что-то знают, а ей не говорят, и бабушка с ними заодно! Поняла и сказала сгоряча то, чего и сама от себя не ждала.
– Не будет никакой свадьбы, – сказала Соня. – Уезжай, Арсений.
Спорить он при бабушке не стал, посмотрел на Майю Николаевну, а та молчала. Римма Олеговна, уже у машины, сказала ей вполголоса одно: сегодня же скажите ей, Майя Николаевна, не скажете вы, завтра скажу я. Уехали они вдвоём, а Соня осталась, это ведь был её дом, и к Арсению в машину она бы теперь не села.
– Не уеду, пока не скажешь, – сказала она бабушке, ушла в свою маленькую комнату и закрыла дверь.
Осталась Майя Николаевна на кухне одна. Страшно ей было, как не было и в июне, когда зубы лопнули, ведь это из-за её зубов внучка сейчас жениха прогнала! Сидела она и думала, скажет ли, хватит ли у неё духу, или так и промолчит из гордости своей, будь она неладна…
Когда совсем стемнело, Майя Николаевна постучала в Сонину дверь.
– Выйди, – сказала она. – Сказать надо.
Соня вышла не сразу. Сели они за стол, друг против друга, и Майя Николаевна, не отворачиваясь, вынула свой старый протез и положила на стол между ними, треснувший поперёк.
– Вот, – сказала она, шепелявя, и рот рукой больше не прикрывала. – Вот кто тебе свадьбу портил.
Что зубы у бабушки вставные, Соня знала с детства, только держались они всегда крепко, и в голову ей не пришло, что дело в них.
А бабушка рассказала всё, сама, по порядку. Как весной отдала Соне деньги, а зубы тогда ещё держались. Как в июне уронила, починила, а в июле они опять лопнули. Как в поликлинике сказали, очередь до весны. Как в тот вечер, в июле, она рта при Арсении раскрыть не могла, не он ей не понравился, а сама себе она не нравилась! Как Арсений до темноты сидел у неё на лавке, сам догадался, и какое слово она с него взяла. Как сватья дала в долг и как ездили они в райцентр к врачу, а сегодня там очередь была, да ещё в аптеку заезжали за клеем, вот и задержались. Римма Олеговна с ними и на примерки ездит, чтобы Майе Николаевне у чужого врача одной не сидеть.
– Ба, я тебе завтра же деньги верну! – заплакала Соня.
– Вернёшь, вот тогда точно не поеду, – ответила бабушка. – Я тебе не в долг давала. А Римме Олеговне я отдам с пенсии, как люди отдают. Ты мне вот что скажи… Он ведь тебе ни словечка не сказал, хоть ты его и гнала. Ты за кого замуж-то идёшь, знаешь теперь?
Соне стыдно было за свои слова у калитки, а бабушку жалко, хоть плачь, и плакала она, и обнимала её, и всё повторяла одно, прости, ба. А у Майи Николаевны с плеч гора свалилась… самое стыдное своё показала, и ничего, жива! Соня в тот же час позвонила Арсению. Он давно был дома и не спал.
– Прости меня, – сказала она ему. – Приезжай за мной. А маме твоей я сама спасибо скажу.
Наутро он уже был у калитки. А в следующий раз в райцентр поехали вчетвером, и Соня с ними. Новые зубы были готовы, ещё через неделю их подогнали, первые две недели натирало, и говорить в них Майе Николаевне пришлось учиться заново, она дома читала вслух, чтобы язык привык. Накануне свадьбы Арсений привёз её в город, а ночевала она у Риммы Олеговны, это сватьи так решили сами, без детей.
На свадьбе Римма Олеговна посадила Майю Николаевну рядом с собой, кто ж ещё Соньке за мать-то будет. Когда очередь дошла до неё, она встала сама, никто её не просил.
– Я тут зубы новые вставила, так что слушайте внимательно, повторять не стану! – сказала Майя Николаевна. – Сватье спасибо. А тебе, Арсений, за слово. Ты его держать умеешь.
Гости засмеялись, решили, что шутит бабушка, а понимали её за этим столом только трое, и Соня смеялась вместе со всеми, а сама плакала, и Арсений держал её за руку под столом. На снимках Майя Николаевна улыбалась на всех, ни на одном рот рукой не прикрыла.
После свадьбы Соня с Арсением понесли Римме Олеговне деньги из подаренных, а та не взяла, с детей, сказала, не возьму, это у нас со сватьей своё. Бабушка по телефону сказала то же самое, мой рот, мой долг, и не спорьте со мной! Долг она отдала к весне, частями с пенсии, до копейки. А летом Римма Олеговна приехала к ней в село сама, не зови, говорит, сама приеду, и с того лета ездит к сватье каждый год. Майя Николаевна теперь и сама знает, что стыдилась она тогда вовсе не зубов, а того, что помощь принять придётся. А от своих, оказывается, можно.
