— Я не сиделка, Людмила Петровна, и никогда ей не буду, — сказала Вера в телефон, лежавший на столе между сахарницей и Ириной тарелкой. — Дениса выписывают в четверг. Приезжайте, пожалуйста, хотя бы к среде.
— Господи, твоя воля, — донеслось из динамика. — Как это не сиделка? Ты жена ему или кто?
— Жена. Поэтому и звоню вам за неделю, а не в четверг вечером, когда его на носилках занесут.
Ира, сидевшая напротив, так и замерла с ложкой над салатом. Свекровь ещё минут пять говорила про совесть, про загс и про то, что в её время жёны мужей с фронта на себе вытаскивали. Вера не перебивала. Эти слова она уже сто раз прокрутила в голове сама, пока сидела в больничном коридоре.
— Верка, ты в своём уме? — спросила сестра, когда звонок закончился. — Она же теперь всему Арзамасу расскажет.
— Пусть рассказывает. Мне его надо домой забирать, а не Арзамас.
Хирург тогда вышел к ней через шесть часов, снял шапочку и сказал без предисловий:
— Позвоночник собрали, но спинной мозг повреждён полностью. Ниже пояса чувствительности не будет. Готовьтесь к коляске.
Вера кивнула и спросила, где тут можно купить воды. Ира ей это потом долго припоминала: человек мужа чуть не потерял, а она про воду. А Вера с утра просто ничего в рот не брала.
Случилось всё глупо, как обычно и случается. Вера засиделась у сестры на дне рождения, Денис поехал её забирать. На перекрёстке в двух кварталах от дома в них въехала «Газель», водитель которой спешил на последний заказ и решил, что жёлтый — это почти зелёный. Вера отделалась сломанной ключицей и синяком на полщеки. Денис пролежал в больнице два месяца.
Свекровь приехала во вторник с тремя сумками и с порога направилась на кухню.
— Я ему котлеты паровые буду делать, — рассуждала она, выставляя банки. — Там его одной кашей кормили. И бульон куриный, он с детства бульон любит.
— Людмила Петровна, давайте сядем, пока его не привезли.
— А что садиться? Всё и так понятно.
— Мне вот непонятно, как мы будем жить, — Вера открыла блокнот. — Ипотека двадцать восемь тысяч в месяц, ещё восемь лет. Денис работать не может, пенсию по инвалидности ему дадут тысяч двадцать пять вместе с доплатами. Если я уйду с работы ухаживать, через полгода мы будем продавать квартиру.
— Ну, допустим, — насторожилась свекровь.
— Днём я найму помощницу. Она будет возить его на процедуры, заниматься с ним, всё по уходу. А вы с ним вечером и ночью, потому что мне в семь вставать.
— А ты сама-то что делать будешь? Деньги переводить и спать?
— Деньги зарабатывать, документы оформлять, с врачами разговаривать. И быть женой.
— А нянька что, не жена?
— Если я начну его мыть, переворачивать и с ложечки кормить, через год он станет для меня пациентом, — сказала Вера. — А я с ним ещё в одной кровати просыпаться собираюсь.
Людмила Петровна поджала губы, ушла в комнату и до вечера с невесткой не разговаривала. Потом позвонила сестре Нине и громко, на всю двушку, пересказала разговор. Вера слышала из кухни про «бессердечную» и «ещё посмотрим, сколько она с ним протянет», но выходить не стала.
В больнице Денис держался: шутил с медсёстрами, рассказывал Вере, что сейчас такие коляски делают, хоть в театр на них. Дома от этого бодрячка ничего не осталось.
Функциональную кровать Вера взяла в прокате за четыре с половиной тысячи в месяц, поставили её в большой комнате. Свекровь легла рядом на диване, чтобы ночью переворачивать сына. Вера спала в спальне одна.
— Удобно устроилась, — сказал Денис на третий день. — Мать со мной ночами сидит, а жена в отдельной комнате высыпается.
— Мне в семь вставать.
— А мне вообще больше не вставать. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Да ничего ты не понимаешь. Засиделась бы у Ирки на полчаса меньше, и ничего бы не было.
Пульт от телевизора полетел в стену и развалился на две половинки, батарейки раскатились под шкаф. Вера собрала их, отнесла пульт на кухню и стала мыть посуду. Свекровь пришла следом и встала рядом с полотенцем.
— Он не со зла, — сказала она наконец. — Ему обидно.
— Мне тоже обидно, Людмила Петровна. Только я никого не обвиняю.
— Так ты же целая.
На это Вера отвечать не стала.
Помощницу ей посоветовали в реабилитационном центре. Галина Ивановна, пятьдесят восемь лет, бывшая медсестра из неврологии, ушла из больницы от ночных смен и теперь работала по найму. Брала пятьдесят пять тысяч за будни с девяти до шести. Вера посчитала и согласилась. Часть денег шла из выплаты страховой виновника аварии, остальное — из зарплаты. Вера работала главным бухгалтером в строительной фирме и получала прилично, но теперь каждый месяц сводила впритык.
В первый же день Галина Ивановна посмотрела, как свекровь кормит сына с ложки, и сказала:
— Руки у него работают. Пусть сам.
— Да он же устаёт, — заволновалась Людмила Петровна.
— Будем считать, что устаёт. Через месяц он у меня сам с кровати в коляску пересаживаться будет. Плечи у него хорошие.
Денис бросил ложку в тарелку, суп разлетелся по одеялу.
— Я вам что, собачка дрессированная? Сам ешь, сам пересаживайся. Может, ещё и пойду?
— Не пойдёте, — Галина Ивановна промокнула одеяло салфеткой. — А пересаживаться будете. И одеяло сами смените, раз облили.
Вечером свекровь пожаловалась, что Вера наняла солдафонку.
— Она знает, что делает. Я с ней час разговаривала, прежде чем взять.
— Ты со всеми разговариваешь, кроме собственного мужа, — бросила Людмила Петровна.
Тут она попала в точку. Любой разговор с Денисом шёл по одному кругу: тот вечер, «Газель», врачи, которые «сразу махнули на него рукой», инспектор, который криво нарисовал схему, страховая. И под конец снова Вера.
— Знаешь, чего мне хочется? — призналась она сестре. — Чтобы он хоть раз наорал на меня просто так. Из-за того, что я пульт не туда положила. Как нормальные мужья орут.
— Ты ненормальная, Верка. Тебе мало?
— Мне мало нормального. Он со мной разговаривает только как с причиной.
— А может, он в чём-то и прав, — сказала Ира. — Мама говорит, некрасиво вышло. Свекровь притащила, чужую тётку наняла, а сама в стороне.
— Я каждый вечер с ним сижу.
— Сидишь. А утку мать выносит.
— Пусть лучше мать, — отрезала Вера. — Она за ним утки с рождения выносила. А мне ещё жить с ним.
Ира фыркнула и сообщила, что весь подъезд обсуждает, какая у Дениса жена. Вера ответила, что подъезд пусть обсуждает свои ипотеки.
Так прошёл год. Денис научился пересаживаться за сорок три секунды, Галина Ивановна засекала по телефону. Сам мылся в ванной, где Вера поставила сиденье и поручни. В бассейне при центре сначала только держался за бортик, потом поплыл. Но дома по-прежнему лежал лицом к стене и неделями не выходил даже на балкон.
Однажды в субботу Вера застала его за странным делом: он сидел в коляске и удалял из телефона контакты.
— Это что такое?
— Чищу. Зачем мне номер Лёхи? Или Пашки? Они всё равно не звонят.
— Пашка на прошлой неделе звонил, ты трубку не взял.
— Чтобы он меня пожалел? Не надо мне вашей жалости.
— Я тебя не жалею.
— Вот это я заметил. Ты вообще ничего не делаешь. Деньги переводишь, и всё.
На плановом приёме Вера попросила врача поговорить с ней отдельно. Пожилой доктор выслушал и ответил, не отрываясь от карты:
— Ходить не будет. А жить нормально может, если сам захочет. Работать, машину водить, даже детей заводить. Только за него этого никто не сделает.
— Совсем никто?
— Ни мама, ни помощница, ни вы, — он наконец поднял глаза. — Вы же сами это поняли, раз пришли.
Вечером Вера дождалась, когда свекровь уйдёт в душ, и села напротив мужа.
— Денис, надо решать, как жить дальше.
— Ну-ну. Разводиться будешь? Давно пора, я всё ждал.
— Нет. Через месяц Людмила Петровна уезжает домой, Галина Ивановна у нас больше не работает.
— И кто со мной останется?
— Я. Вечером, ночью и в выходные. А днём ты сам.
— Как это сам? — он даже приподнялся на локтях.
— Ты умеешь пересаживаться, мыться, одеваться, еду разогреть. Галина Ивановна говорит, ей давно нечего с тобой делать, кроме как в такси возить.
— А если я упаду?
— Позвонишь мне. Телефон всегда при тебе.
— А если я так не хочу? — спросил он, и злости в голосе уже не было, был испуг.
— Тогда второй вариант. Ты едешь жить к маме в Арзамас.
Денис смотрел на неё долго.
— Выгоняешь. Год потерпела и выгоняешь калеку на шею старой матери.
— Я спрашиваю, как ты хочешь жить. Со мной по-взрослому или с мамой как маленький. Того, что сейчас, когда мама на диване, чужая женщина возит тебя по врачам, а я раз в день захожу и слушаю, что я во всём виновата, больше не будет. У меня сил нет. И у мамы твоей нет.
Следующие три недели Вера потом вспоминала как самые тяжёлые. Тяжелее хирурга в коридоре.
Денис плакал по ночам, она слышала из спальни. Днём он позвонил Пашке, тому самому, чей номер чуть не удалил, и Пашка через день приехал с «Наполеоном» из «Магнита» и с порога заявил:
— Ты чего творишь? Человек весь разбитый, а ты ему ультиматумы.
— Паш, ты его за год сколько раз навестил?
— Ну, раза три, — смутился тот. — Он сам трубку не брал.
— Вот и ко мне не лезь. Хочешь помочь — своди его в субботу в торговый центр. Он больше года нигде не был, кроме больниц и бассейна.
Пашка помялся, но в субботу повёз. Вернулись оба злые: лифт на парковке не работал, коляску тащили по лестнице на руках. Зато Денис весь вечер ругал не «Газель», а тех, кто проектирует такие парковки.
Ира звонила через день и рассказывала, что мама плачет и людям в глаза смотреть не может. Тётя Нина позвонила Вере сама и сообщила, что таких раньше в деревне камнями закидывали. Вера вежливо попрощалась и заблокировала номер.
А потом свекровь вечером зашла к ней в спальню, прикрыла дверь и села на край кровати.
— Вера, сказать тебе хочу. Только Денису ни слова.
— Слушаю.
— Я, когда ехала, думала, ты его бросить собралась. Меня вызовешь, а сама потихоньку уйдёшь. Я год за тобой смотрела. Ты ни одного дня не пропустила, всё оплатила, всё оформила, — свекровь потёрла поясницу. — А я одиннадцать месяцев сплю урывками. Спина не разгибается, давление скачет. У меня дома соседка цветы поливает, я ей уже коробку конфет должна и банку огурцов.
— Я понимаю.
— Да что ты понимаешь, — она вдруг улыбнулась. — Я его к себе забрать не смогу. Однушка на четвёртом этаже, лифта нет. Как я его туда затащу? Он у меня в четырёх стенах и останется, и я вместе с ним.
— Так скажите ему.
— Сама и скажу. А то он думает, мама спасёт. Мама уже не спасёт, мне шестьдесят три года.
На следующий день Вера вернулась с работы и застала обоих на кухне. Денис сидел у стола, мать резала хлеб. Оба молчали.
— Мама говорит, к себе меня не возьмёт, — сказал Денис, не глядя на жену. — Четвёртый этаж и спина.
— Я знаю.
— Сговорились.
— Твоя мама тоже живой человек.
Он долго крутил вилку по клеёнке.
— Ладно. Остаюсь. С одним условием.
— Каким?
— Больше никогда так со мной не разговариваешь. Как с ребёнком, которому ставят ультиматум.
— А ты больше никогда не говоришь, что я виновата в аварии.
Денис кивнул. Людмила Петровна отвернулась к плите и засмеялась в полотенце.
Свекровь уехала через три недели. Расцеловала сына, обняла невестку и шепнула: «Если совсем плохо будет, Верочка, звони, приеду. Но лучше пусть не будет». Галина Ивановна на последнем занятии вручила Денису листок с упражнениями.
— Будете лениться, плечи ослабнут. Тогда опять меня звать, а я дорогая.
Первая неделя прошла спокойно. На вторую Денис упал в ванной. Ничего не сломал, но полчаса пытался подняться и только потом позвонил. Вера примчалась с работы, помогла ему сесть в коляску и ничего не сказала.
— Злишься? — спросил он вечером.
— Злюсь. Что ты полчаса не звонил.
— Стыдно было.
— А мне было бы стыдно, если бы ты там час пролежал, пока я отчёт сдаю. Денис, давай сходим к психологу. Вместе.
— Мне не надо, я нормальный.
— А мне надо. Я больше года как на передовой живу. Сходи со мной. Просто посиди рядом.
Психолога им посоветовали в том же центре. Олег Викторович работал с семьями, где кто-то оказался в коляске. На первой встрече Денис весь час молчал. На второй выговорился так, что Вера сидела и не узнавала мужа. Злился он всё это время больше от страха: боялся, что жена уйдёт, и отталкивал заранее, чтобы потом было не так больно.
— Это лечится, — сказал Олег Викторович в конце третьей встречи. — Врач подберёт таблетки, месяца через два станет полегче. Тогда и разговаривать будет проще.
— На таблетках психи сидят, — буркнул Денис.
— А если не помогут, бросишь и дальше будешь лежать лицом к стене, — пожала плечами Вера. — Никто мешать не станет.
Таблетки помогли. Месяца через полтора Денис проснулся в субботу раньше жены и сам сделал завтрак. Яичница пригорела, но вся, от разбитого яйца до тарелки на столе, была его.
Дальше ничего само не шло, хотя со стороны так и выглядело.
Сначала была война за пандус. У подъезда стоял старый железный, сваренный под таким углом, что коляска на него без помощи не заезжала. Вера собиралась писать жалобу сама, но Денис сказал, что пандус его и жалоба его. Написал он её на четырёх листах так, что в управляющей компании, по слухам, читали вслух на планёрке. Потом была жалоба в жилищную инспекцию, потом звонок на местное телевидение. Через четыре месяца у подъезда положили новый пандус, пологий, с поручнями. Соседка с первого этажа, которая каждый год волокла на нём искусственную ёлку от сына, пришла говорить спасибо.
— Ты теперь знаменитость, — смеялась Вера. — Меня в «Пятёрочке» спросили, не жена ли я того Дениса, который пандус выбил.
— Жалко, за это не платят. Я бы только этим и занимался.
Потом позвонил его бывший начальник. До аварии Денис работал инженером-сметчиком в проектной организации.
— Живой там? — без церемоний спросил Сергей Анатольевич. — Говорят, ты управляющей компании жизни дал. Может, и нам пригодишься? Смету и дома считать можно, ноги для этого не нужны.
Денис отнекивался, что всё забыл и программы обновились. Начальник ответил, что вспомнит, и прислал объект на пробу. Через три месяца Денис работал на полставки, через полгода вышел на полную. Раз в неделю ездил в офис, где ради него сняли порог у входа и передвинули стол.
— На такси ездил, — рассказывал он вечером. — Таксист коляску полчаса в багажник запихивал, а потом с меня ещё за ожидание содрал. Хочу свою машину.
— С ручным управлением?
— Ну не с ножным же.
Старую машину после аварии страховая виновника оплатила по оценке, деньги лежали на вкладе. Добавили, взяли подержанную с автоматом и переоборудовали под ручное управление. Дальше была медкомиссия, где в справку вписали «только ручное управление», занятия с инструктором и замена прав с отметкой. Ушло на всё два месяца.
Первый раз Вера села к нему пассажиркой в субботу утром и все сорок минут держалась за ручку над дверью.
— Ты чего вцепилась?
— Последний раз я с тобой ехала в ту ночь, с «Газелью».
Денис остановился у обочины, хотя торопиться было некуда.
— Я помню. Я тебе тогда много гадостей наговорил. Прости.
— Езжай уже, — отмахнулась Вера. — А то сейчас оба тут раскиснем.
Про ребёнка первым заговорил Денис. Вера растерялась.
— Ты серьёзно? Мы третий год только выплываем.
— Мы живём, — возразил он. — Я работаю, плаваю три раза в неделю, ты повышение получила. Тебе тридцать три, ждать некуда.
— А как ты будешь с маленьким? Ночью вставать, на руках носить?
— Сидя буду носить. Галина Ивановна говорила, у меня плечи сильнее, чем у половины мужиков в подъезде.
В клинике врач посмотрел документы и сказал спокойно, как о самом обычном деле:
— Естественным путём вряд ли, но с нашей помощью шансы хорошие. Таких пар у нас много. Наберитесь терпения.
— Сколько терпения? — уточнил Денис.
— Как повезёт. Кому полгода, кому больше.
Им понадобилось почти год. Были неудачи и разговоры о том, что, может, хватит мучиться. Один раз Денис сорвался на старое: из-за него у Веры никогда не будет нормальной семьи. Вера тогда молча собрала сумку и уехала ночевать к сестре. Утром он позвонил первым и сказал, что записался к Олегу Викторовичу на внеочередную встречу.
Ира к тому времени тоже переменилась. Приезжала в гости, смотрела, как Денис сам готовит, сам загружает посудомойку, сам отвозит Веру на работу, и качала головой.
— Я думала, ты его просто бросила, только по-тихому, — призналась она. — Мама до сих пор так думает.
— А ты сейчас что думаешь?
— Если бы я со своим Колей так попала, я бы его облизывала и с ложечки кормила. И лежал бы он у меня до сих пор.
Мише сейчас четыре месяца. Людмила Петровна приехала на две недели сразу после роддома, а потом засобиралась домой: у неё юбилей, шестьдесят пять, надо готовиться.
— Приедете? Я в кафе зал заказала, вся родня будет.
— Приедем. Сам вас довезу, на своей.
— Сто восемьдесят километров? С грудным?
— Мам, я до бассейна больше в неделю наматываю.
В Арзамас приехали в субботу к обеду. Денис сам выгрузился, сам разложил коляску, Вера передала ему на колени переноску, и он покатил к кафе, объезжая трещины в асфальте. Тётя Нина, та самая, с камнями, обняла племянника и долго разглядывала младенца.
— Ну молодец, Денис. Машину водишь, работаешь, сын вон какой. Люда рассказывала, а я не верила.
— Тут молодцов много, — ответил Денис. — Я в очереди последний.
За столом тётя Нина подсела к сестре и сказала громко, на весь зал:
— Люд, ты пойми, я рада, что всё наладилось. Только зря ты тогда к ним поехала. Год жизни положила. Жена-то сама за ним ни дня не ходила, всё ты да чужая тётка.
Вера положила вилку. Ответить хотелось очень, но Денис успел первым.
— Тётя Нина, а знаете, где бы я сейчас был, если бы она за мной ходила? У мамы на четвёртом этаже без лифта. Без работы, без машины и без Мишки. И мама бы рядом лежала, на соседнем диване.
— Да я ж не в обиду, — растерялась тётка. — Люди говорят просто.
— Люди всегда говорят, — Людмила Петровна отставила тарелку. — Нина, я тебе сто раз объясняла. Вера мне сразу сказала, что сиделкой не будет. Я весь год на неё дулась. А теперь думаю: послушай она меня тогда, я бы свои шестьдесят пять дома отмечала, с сыном, который лежит лицом к стене.
— Ну раз вы оба так считаете, — пожала плечами тётя Нина и потянулась за салатом.
Двоюродная сестра Дениса, Оля, наклонилась к Вере:
— Мой ребёнка на руки вообще не берёт, говорит, уронить боится. А тут человек в коляске, и ничего.
— Он тоже боялся. Неделю только сидел рядом и смотрел. Потом я ушла в душ, а Миша раскричался. Деваться было некуда.
— Ты специально ушла?
— Конечно. Я последние три года всё специально делаю.
Денис как раз проезжал мимо с сыном на коленях и услышал.
— Правда, — подтвердил он. — Жуткий человек. Я её иногда боюсь.
— Иногда? — переспросила Вера.
— Ладно, часто, — согласился он и покатил дальше, напевая Мише песенку из мультика, слов которой явно не помнил.
Людмила Петровна постучала вилкой по стакану с морсом и сказала, что тост будет за невестку. Вера хотела возразить, что юбилей вообще-то не у неё, но все уже встали, а тётя Нина поднялась последней и долго поправляла кофту.
Домой вернулись к ночи. Вера уложила Мишу, вышла в большую комнату, где когда-то стояла прокатная кровать, и села на диван.
— Вера, — раздался возмущённый голос из кухни. — Ты опять пульт в детскую унесла? Сколько можно, я его третий день ищу. Новости же начинаются.
Пульт и правда лежал на пеленальном столике рядом с кремом под подгузник. Вера взяла его, постояла в дверях детской и засмеялась так, что пришлось зажать рот ладонью, чтобы не разбудить сына.
— Ты чего ржёшь? — Денис выкатился в коридор. — Я серьёзно спрашиваю.
— Ничего, — ответила она и отдала ему пульт. — Ори дальше, пожалуйста. У тебя хорошо получается.
