— Мам, я тут подумала и решила, — Алина отодвинула тарелку с макаронами и сложила руки на столе, как на родительском собрании. — Поступать в этом году никуда не буду.
Наталья как раз тянулась за хлебом и так и замерла с рукой над хлебницей.
— Так. А ЕГЭ?
— ЕГЭ сдам. Русский и базовую математику, чтобы аттестат дали. А остальное зачем? Я же не знаю, куда хочу. Все бегают, репетиторов нанимают, а потом половина на втором курсе отчисляется. Я так не хочу. Посижу годик, подумаю спокойно и решу.
Говорила дочь гладко, явно готовилась. Наталья даже узнала пару фраз из ролика про «осознанный выбор профессии», который Алина неделю назад крутила на кухне на полную громкость.
— Посидишь, значит. Годик.
— Ну да. А что такого? Сейчас многие так делают. У Дашкиной сестры подруга вообще два года думала, зато потом поступила, куда хотела.
— Хорошо, думай, — сказала Наталья. — Только думать будешь, работая.
— В смысле?
— В прямом. В марте тебе восемнадцать. Если поступаешь, хоть на очное, хоть на заочное, хоть в колледж, я тебя содержу, пока не выучишься. Я знаю, каково учиться и работать одновременно, тебе такого не пожелаю. А если не поступаешь, выходишь на работу. Из дома никто не гонит, живи сколько хочешь. Но одежда, телефон, косметика, кафе с Дашей, всё, что у тебя называется «мне очень надо», уже на свои. И продукты иногда домой купить не помешает.
— Ты сейчас серьёзно?
— Совершенно.
— Мам, ну куда меня возьмут без образования? Мне семнадцать, я ничего не умею.
— У тебя будет аттестат о среднем образовании. Это уже образование.
— Ага. И кем я с ним пойду? Продавцом в «Пятёрочку»? Это лучшее, что мне светит.
— А чем плох продавец? Я с продавца начинала.
— Ой, только не начинай опять.
Наталья и не собиралась, эту историю дочь знала наизусть, хотя слушала всегда вполуха. Сергей разбился на трассе, когда Алине только исполнился год. Наталье было двадцать два, она училась на третьем курсе торгово-экономического.
Через месяц после похорон она перевелась на заочное и устроилась продавцом в продуктовый у дома, где работали посменно. В её смены Алину забирала мама. Потом были старший продавец, администратор, директор магазина. Сейчас Наталья была управляющей по округу, отвечала за одиннадцать магазинов сети и получала сто семьдесят тысяч. Ипотеку за двушку закрыла три года назад, маме помогала, Алину каждое лето возила на море.
— Я не начинаю, — спокойно сказала она. — Я говорю, что продавец — нормальная работа. Не хочешь учиться, иди работать. Никакой трагедии.
— Тебе легко говорить, ты сидишь в своём офисе и ничего не понимаешь.
— В офисе я шесть лет. А до этого десять по магазинам: касса, склад, зал.
— Знаешь что? — дочь уже стояла в дверях. — Раз ты такая алчная, может, мне тебе ещё за коммуналку платить? И за аренду комнаты? Давай уж сразу счёт выставь, чего стесняться.
— Это твоё дело. Мне от тебя за комнату ничего не нужно.
— Ну спасибо, что хоть комнату не продаёшь!
Дверь хлопнула так, что в хлебнице подпрыгнул батон. Наталья доела макароны, вымыла посуду и только потом заметила, что дочкина тарелка так и осталась на столе. Убрала в холодильник. К ночи проголодается.
К ночи Алина не вышла, зато из её комнаты донёсся громкий разговор. Стены в панельном доме были такие, что слышно, как соседи сверху ложку роняют.
— Ба, можно я к тебе перееду? Нет, я серьёзно. Мама с ума сошла. Говорит, раз не поступаю, то иди работай и сама себя корми. Нет, не выгоняет, но это же то же самое.
Наталья ждала, что мама сейчас начнёт причитать про бедную внучку. Валентина Петровна внучку обожала и до сих пор совала ей сто рублей «на мороженое», хотя Алина давно переросла бабушку на голову.
— Ну и что, что далеко? До школы на автобусе сорок минут, нормально. Да, ба. Как это не потянешь?
Пауза вышла длинной.
— То есть ты тоже хочешь, чтобы я тебе платила? Нет, я поняла. Огород. И полы. Ладно. Я подумаю. Пока.
Утром в коридоре стоял рюкзак. Большой, туристический, с которым они в позапрошлом году ездили на Алтай. Набит до отказа, сверху торчал рукав любимой Алининой толстовки, сбоку болтался провод от зарядки.
— Это что? — спросила Наталья.
— Вещи. Я переезжаю к бабушке.
— Когда?
— На днях.
— Хорошо. Только кроссовки свои из-под него вытащи, ты их придавила.
Прошла неделя. Рюкзак стоял. Наталья научилась обходить его в темноте, однажды повесила на него сумку, когда руки были заняты пакетами из «Ленты». Потом заметила, что из рюкзака пропала толстовка. Через два дня пропала зарядка. Рюкзак худел, но с места не двигался.
Алина ходила по квартире с видом оскорблённой королевы и ужинала у себя. Карманные, три тысячи по понедельникам, Наталья переводила как обычно. Дочь их брала молча и не отказывалась.
Позвонила мама.
— Наташ, чего у вас там? Алинка ко мне просилась. Вы поругались, что ли?
— Она решила год после школы ничего не делать. А я сказала, что тогда пусть работает.
— А, — сказала мама. — Ну правильно сказала.
— Я думала, ты меня отчитывать будешь.
— А чего тебя отчитывать? Ты в её годы уже на первом курсе была и по вечерам листовки у метро раздавала. Я ей так и сказала: приезжай, внученька, комната твоя пустая стоит. Но после школы кормить тебя с моих двадцати четырёх тысяч не смогу, половина на лекарства да на свет уходит. И по дому помогать придётся. Я в погреб третий месяц спуститься не могу, колени не гнутся, а банки там стоят. Листья опять же, грядки на зиму. Она как про огород услышала, так сразу и подумать решила.
— Ну вот она и думает. Неделю уже рюкзак в коридоре.
— Пусть думает, полезно.
А в среду позвонила свекровь. Людмила Аркадьевна, мать Сергея, звонила три раза в год: на день рождения Алины, на Новый год и в годовщину. А тут будний вечер.
— Наталья, здравствуй. Мне внучка звонила. Плакала.
— Здравствуйте, Людмила Аркадьевна. И что сказала?
— Что ты её из дома выживаешь. Денег требуешь. Наталья, это как вообще? Девочка без отца растёт, сирота, можно сказать. А ты с неё за комнату берёшь?
— Ничего я с неё не беру. Она школьница, я её полностью содержу. Речь о том, что будет после школы, если она никуда не поступит.
— Ну и пусть отдохнёт годик. Одиннадцать лет за партой, ей прийти в себя надо.
— Пусть отдыхает. Работая.
— Тебе бы только работа да деньги. А ребёнку тепло нужно.
Наталья помолчала. Можно было напомнить, как она с годовалой Алиной приехала к свекрови в Тверь, потому что не на что было купить зимний комбинезон. Как та ответила, что у неё самой пенсия маленькая, а Наталья молодая, найдёт себе ещё кого-нибудь. И как потом шестнадцать лет внучке на день рождения приходила открытка и перевод на пятьсот рублей, а последние лет пять на тысячу.
— Людмила Аркадьевна, если вы считаете, что Алине нужно отдохнуть, пригласите её к себе. Она как раз переезжать собралась, вещи сложены. У вас ведь двухкомнатная?
На том конце стало тихо.
— Ну, я же в Твери. А у неё школа.
— Так после школы. Целый год.
— Я, знаешь, привыкла одна. И давление у меня.
— Вот видите. И у меня своя жизнь, и у бабушки. А у Алины пока никакой, кроме нашей. Пусть свою начинает.
— Ты всегда была жёсткая. Серёжа это ещё говорил.
— Серёжа говорил, что я упрямая. Всего доброго.
Обидно было за то, что Алина позвонила именно бабушке Люде, которую видела раз в два года. Значит, понимала, кто пожалеет. Только адресат подвёл.
В четверг Наталья пришла с работы раньше, сорвалась ревизия на Садовой. Разулась тихо, потому что голова гудела, и уже шла на кухню, когда из комнаты дочери донеслось:
— Даш, я вообще не знаю, что делать. Они обе с меня деньги вымогают. Мать говорит: работай и плати за еду. Бабка говорит: огород копай, пенсию на тебя тратить не буду. Это нормально вообще? Родные люди называется.
Наталья прислонилась к стене.
— Тебе-то мама всё оплачивает. И Кристинке оплачивают. А мне в семнадцать лет на кассу? Мне стыдно будет. Вдруг кто-нибудь из класса придёт, а я там пикаю. Да знаю я, что она продавцом работала, она мне это с пелёнок рассказывает. Но тогда время было другое.
Дальше Наталья слушать не стала. Налила воды, выпила залпом. «Вымогают». Дочь в куртке за пятнадцать тысяч, которая неделю назад просила новые наушники, потому что у старых «звук не тот», жаловалась подруге на вымогательство. Плакать почему-то не хотелось, хотелось смеяться.
Врываться в комнату она не стала. Вечером позвонила маме.
— Мам, может, я правда перегнула? Пусть сидит год, ничего страшного.
— Наташа, ты кому это говоришь? Ты в двадцать два с ребёнком, без мужа, работала и училась. А тут здоровая девица при матери и при квартире, и ей стыдно, что одноклассники увидят? Пусть видят.
— Мам, а позови её на выходные. Не насовсем. Погреб твой, листья. Скажи, что одна не справляешься.
— Так я и не справляюсь, мне врать не придётся. Только она на меня обиделась.
— Поедет, — сказала Наталья. — Ей сейчас из дома хочется сильнее, чем на тебя обижаться.
В пятницу Алина сообщила за завтраком:
— Я на выходные к бабушке. Она звонила, у неё там что-то в погребе.
— Хорошо. Рюкзак возьмёшь?
Дочь чуть замялась.
— Нет. Пусть пока стоит.
Уехала она со спортивной сумкой. В квартире стало непривычно пусто: никто не болтал по телефону, не требовал найти, погладить, перевести. Было слышно, как гудит холодильник. Наталья убралась, сварила себе гречку с курицей и до вечера не знала, куда себя деть. Работать по выходным она запретила себе пять лет назад, после того как чуть не уснула за рулём.
Вечером позвонила мама.
— Банки достали. Я сверху говорю, где что стоит, а она таскает. Сначала морщилась, что пауки, потом привыкла. Нашла огурцы с подписью «2023», спрашивает: «Ба, это музейные?»
— А листья?
— Завтра. Сегодня она на диван легла и говорит, спина отваливается. Я ей фотографию твою показала, где ты в фартуке с Алинкой на руках, в магазине. Ленка-директорша тогда снимала.
— Зачем?
— Затем, что сама спросила, почему ты всегда работала, а я с ней сидела. Ну, я и рассказала. Как ты с ночной смены в автобусе стоя уснула и тебя водитель на конечной будил. Как на сессию отпуск без содержания брала, а мы потом на макаронах сидели. И про Людку рассказала. Она ведь думала, что та вам помогала.
— Зря ты про Людмилу Аркадьевну.
— Не зря. Ей не пять лет. Пусть знает, кто есть кто.
В воскресенье вечером Алина вернулась, бросила сумку и прошла на кухню.
— Мам, у нас поесть есть?
— Гречка с курицей.
Она положила себе полную тарелку, съела, положила вторую.
— У бабушки колени вообще не гнутся. Ты знала?
— Знала.
— Она по лестнице в погреб боком спускается. Вернее, не спускается. Там варенье засахаренное, позапрошлогоднее. Я половину выкинула. Она ругалась, потом сказала: выкидывай, всё равно никто не ест. Мы листья сгребали, я три мешка набила. Бабушка говорит, ты, когда в автобусе уснула, весила как я в седьмом классе.
Наталья промолчала.
— А бабушка Люда, оказывается, вам вообще не помогала, — сказала Алина в тарелку. — А я ей на тебя жаловалась.
— Я знаю. Она мне перезвонила.
— И что сказала?
— Что я тебя выживаю. А я предложила ей тебя к себе взять. На годик. Отдохнуть.
Алина фыркнула и не выдержала, засмеялась.
— И что, взяла?
— У неё давление.
— Ну понятно. Мам, а тебе Дашина мама не звонила? Даша говорит, тётя Ира тебя осуждает. Говорит, сама бы Дашку хоть до тридцати содержала.
— Пусть содержит, её право.
— Даша, между прочим, на юрфак поступает. С репетиторами.
— Ну вот, значит, Дашу содержат не просто так.
Дочь ушла к себе. Рюкзак стоял в коридоре, но толстовку Алина повесила обратно в шкаф.
Следующие две недели Алина пропадала после школы, возвращалась в восьмом часу усталая и на вопросы отвечала: «у Даши», «гуляли», «дела». Наталья решила, что дочь просто дуется по-новому. А в среду Алина вышла на кухню с бумагами.
— Мам, посмотришь договор?
— Какой договор?
— Трудовой. Меня в пункт выдачи на выходные берут. У Даши брат двоюродный, Лёша, там старший. Девочка ушла, на субботу и воскресенье никто не хочет.
Договор был обычный, срочный, на полставки. Наталья пробежала глазами пункты.
— Нормальный. Только ты учишься, и тебе нет восемнадцати, поэтому в учебный год больше четырёх часов в день и больше половины недельной нормы тебя ставить не имеют права. Начнут по восемь часов давать, сразу говори.
— Лёша то же самое сказал. У них, говорит, проверяют. Я с десяти до двух в субботу и в воскресенье. Двести восемьдесят в час.
— Неплохо. А когда ты успела?
— Я уже две недели к нему хожу, смотрю. Сканировать, возвраты принимать. Это вообще не так просто. Там люди такие бывают. Вчера женщина пришла, заказала четырнадцать платьев. Все перемерила, все вернула, ни одно не подошло по цвету. Лёша говорит, она так каждую неделю делает. Ей просто нравится мерить.
Наталья засмеялась.
— А мужик один за шиной пришёл. За одной. Колёсной. Лёша ему: «Помочь донести?» А он: «Я сам». И уронил её в коридоре, и она покатилась. Мы её втроём ловили.
— А как же одноклассники? Не стыдно?
Алина покраснела.
— Ты подслушивала?
— Стены у нас тонкие. Я с работы пришла, а ты Даше жаловалась.
— Ну, приходил уже Ванька Королёв из параллельного за наушниками. «О, ты тут работаешь?» Я говорю: «Да». А он: «Круто, а меня мать не пускает». Всё. Только не начинай.
В субботу Наталья заказала себе тапочки. Ничего ей особенно было не нужно, но пункт она выбрала тот, что у остановки, и в воскресенье к полудню пришла за заказом.
В очереди перед ней стояли трое. Мужчина с коробкой на возврат, бабушка с внуком и Ирина, Дашина мама, с огромным шуршащим пакетом. Алина за стойкой в фирменной жилетке сканировала коробки, не поднимая головы.
Ирина обернулась.
— Наташ, привет! А ты чего здесь? Посмотреть пришла? Ну ты даёшь, конечно. Ребёнка в семнадцать лет на конвейер. Я Дашке говорю: смотри, как Алиночке тяжело, а ты ещё нос воротишь от репетитора.
— Я за тапочками, — сказала Наталья.
Мужчина с возвратом обернулся, посмотрел на Ирину, на Наталью и снова уставился в телефон. Бабушка с внуком подтянула мальчика поближе к себе.
Подошла Иринина очередь. Она водрузила на стойку пакет.
— Алиночка, зай, бедная ты моя. Мама заставила, да?
— Здравствуйте, тётя Ира, — ровно сказала Алина. — С вас код из приложения. Возврат?
— Возврат. Тут платья, одно маловато, остальные по цвету не подошли.
Алина вытащила из пакета первое платье, второе, третье. На седьмом мужчина с возвратом убрал телефон в карман. На одиннадцатом бабушка шепнула внуку: «Не показывай пальцем». Алина досчитала до четырнадцати, отсканировала каждое и сложила в короб.
— Всё принято. Деньги вернутся на карту в течение нескольких дней. Хорошего дня, тётя Ира.
Ирина забрала пустой пакет и вышла, не попрощавшись. Мужчина, сдавая свою коробку, сказал Алине:
— Девушка, вы молодец. Я бы на втором платье сломался.
Подошла очередь Натальи.
— С вас код из приложения, — сказала Алина, не глядя на мать.
Наталья показала телефон. Дочь вынесла коробку, протянула, и уже вслед, когда Наталья была у двери, сказала так, чтобы слышал только Лёша за стеллажами:
— Тапочки у тебя, между прочим, сорокового размера. А ты носишь тридцать девятый.
— Ничего, на вырост, — ответила Наталья.
Вечером Алина пришла домой уставшая и довольная.
— Мам, ты видела? Это она та самая, с платьями. Каждое воскресенье. Я Даше ничего не скажу, честно. Просто Лёша теперь её «пятнадцатое платье» зовёт, потому что она в прошлый раз пятнадцать сдавала.
— Не говори, — согласилась Наталья. — Даша тут ни при чём.
— Я в пятницу продукты купила, ты видела? Курица, яйца, молоко, сыр.
— Видела. Спасибо. А чего сыр такой?
Сыр был дешёвый, тот, который Алина всегда презрительно называла «пластилиновым», а яиц было не десять, а шесть.
— А ты знаешь, сколько нормальный стоит? Я как ценник увидела, у меня волосы дыбом встали. Как ты вообще всё это покупаешь?
— Молча, — сказала Наталья.
— Я с карманных купила. Зарплата только через неделю.
— С моих карманных?
— Ну, с твоих. Но это считается, раз ты мне их дала, значит, они уже мои.
— Логично.
Алина села напротив и покрутила в руках телефон.
— Мам, а ты на кого училась?
— На торговое дело.
— Скучно, наверное?
— Очень. Особенно бухучёт, я на нём засыпала. Лекции вечером, а я после смены.
— А Лёша на логистике учится, заочно. Говорит, интересно, как всё возят, по каким складам. Одна посылка из Новосибирска к нам две недели шла, её три раза не туда отправили. Он мне показывал, где ошиблись.
— У нас в сети логисты хорошо получают, — осторожно сказала Наталья.
— Я ещё не решила. Просто спросила. Только там профильная математика нужна, а я базу собиралась. Мне репетитор нужен, а Дашкина мама по три тысячи за занятие платит.
— Если поступаешь, я тебя содержу. Репетитор туда тоже входит.
— А работа? Если поступаю, работать не надо?
— Не надо. Как хочешь.
Алина подумала.
— Не, я похожу. Лёша говорит, если до лета продержусь, летом можно на полную ставку. И мне бабушке надо мазь купить для коленей. Ей врач выписал за тысячу восемьсот семьдесят, а она не берёт, говорит, дорого.
— Я ей переведу.
— Нет. Я сама. Ты говорила, что на свои хотелки я сама зарабатываю. Вот это моя хотелка.
Она встала, пошла к себе и вернулась с рюкзаком. Тем самым, с Алтая, теперь пустым и сложенным.
— Я его на субботу заберу. К бабушке поеду после смены, там грядки не докопаны. Она обещала, если всё сделаю, банку огурцов дать. За аренду.
— За какую аренду?
— За аренду меня, — пожала плечами Алина. — Она же меня нанимает. А мазь — это отдельно, это подарок. Огурцы в сумку не влезут, вот и рюкзак.
Когда дверь в её комнату закрылась, Наталья набрала маму.
— Мам, ты ей огурцы за работу пообещала?
— А чего? Она торговалась. Сначала две банки просила. Я сказала одну, грядок мало. Сошлись на одной и на варенье.
— На каком варенье? Она же всё засахаренное выкинула.
— Так это старое, — довольно сказала Валентина Петровна. — Свежее я ей ещё не показывала. Я его на чёрный день держу.
Наталья засмеялась и зажала рот ладонью, чтобы Алина за стенкой не услышала.
