Щетка скребла рифленый алюминий порога, и при каждом движении правую руку дергало от локтя до плеча. Ольга перехватила щетку левой.
— Ты опять порог с подъезда намываешь? — Нина Захаровна остановилась в дверях, опираясь на тяжелый зонт-трость с деревянной ручкой. — Оля, честное слово, у тебя скоро кожа с пальцев сойдет. Там же площадка общая, соседи в грязных ботинках ходят.
— Цементная пыль въелась, Нина Захаровна, — не поднимая головы, ответила Ольга. — Слава вчера пришел с работы, провел пальцем по уплотнителю и пятнадцать минут объяснял, что у нас порог как на вокзале в Пензе. Дверь за восемьдесят пять тысяч требует ухода, а я за чистотой не слежу.
— Вокзал в Пензе, между прочим, после ремонта вполне приличный, — свекровь поставила зонт в угол и стала расстегивать пальто. — Я там три года назад у сестры гостила. Чисто, светло. А Славка твой там сроду не бывал, ляпнул для красного словца. Где он?
— В ванной, бороду триммером ровняет. Кирюша в детской наклейки с динозаврами клеит. Проходите на кухню, я руки сполосну и бульон погрею.
Нина Захаровна прошла по коридору, оглядывая светлый керамогранит, ровные стены в серо-бежевой моющейся краске и скрытые двери без наличников — с непривычки туалет не сразу найдешь. Квартира была ее: двухкомнатная, в старом кирпичном доме недалеко от центра Воронежа. Получила ее еще от трикотажной фабрики, где тридцать лет отработала мастером цеха, потом приватизировала. А три года назад переехала в однокомнатную на окраине — тетка еще при жизни оформила на нее дарственную — и уступила просторное жилье семье сына.
Тогда Слава убедил и мать, и жену, что латать старый паркет и кривые стены бессмысленно: сносить до кирпича, менять проводку, трубы, заливать стяжку. Слава работал старшим менеджером в крупном автосалоне, но кредитная история у него, по его словам, была испорчена старой просрочкой по карте. Поэтому потребительский кредит на два миллиона двести тысяч оформила Ольга. Ведущий инженер санитарно-эпидемиологической лаборатории, белая зарплата, восемь лет на одном месте — банк одобрил за полчаса. Еще четыреста тысяч Ольга добавила своих, отложенных с премий еще до брака.
— Оля, а чугунную ванну зачем выкинули? — крикнула Нина Захаровна из кухни, усаживаясь на высокий стул у каменной столешницы. — Ей бы сто лет сносу не было, эмаль только обновить. А эта ваша акриловая под ногами прогибается, как таз.
Ольга вошла, достала из холодильника кастрюлю.
— Слава сказал, чугун — прошлый век. Заказал с гидромассажем. Мы его два раза включали: гудит, как трактор, Кирюша пугается, а форсунки от нашей жесткой воды потом не отчистишь.
— Понятно. Главное, чтобы дорого и с кнопочками, — хмыкнула Нина Захаровна. — Весь в отца. Мой Геннадий, бывало, купит японский магнитофон на три зарплаты, поставит на салфеточку в сервант и пылинки сдувает. А мы потом два месяца макароны без масла едим, и не дай бог кто к магнитофону ближе чем на метр подойдет.
В кухню вошел Слава — в черной футболке без единой складки, с запахом дорогого древесного одеколона.
— О, мама. А ты чего без звонка? Мы вроде не договаривались.
— Мне, чтобы в свою квартиру зайти, надо за неделю записываться? — ровно спросила Нина Захаровна. — Ехала из поликлиники, внуку яблок купила в «Магните».
— При чем тут твоя или не твоя, — поморщился Слава и открыл верхний шкаф; дверца плавно поехала вверх на доводчиках. — Вопрос тактичности. У нас могут быть свои планы. Оля, где кешью? Тут пачка лежала.
— Мы с Кирюшей вчера доели, Слав. Там горсточка на дне оставалась, — тихо сказала Ольга, ставя перед свекровью тарелку.
Слава медленно опустил дверцу. На лице появилась та снисходительная усмешка, которую Ольга за пять лет брака изучила до черточки.
— Горсточка. Оля, килограмм кешью стоит полторы тысячи. Мне его перед тренировкой есть надо, для правильных жиров. У ребенка есть печенье, творожки, вон яблоки. Зачем брать то, что куплено под мой рацион? Или ты специально, чтобы я голодный в зал пошел?
— Слава, там граммов тридцать было, — Нина Захаровна помешала ложкой в тарелке. — Ребенок попросил, мать дала. Ты из-за десяти орехов сцену устраиваешь?
— Мама, не вмешивайся, пожалуйста, — Слава сразу перешел на мягкий бархатный тон, каким разговаривал с важными клиентами. — Дело не в орехах, дело в системе. У Оли вечный хаос: порог грязный, вещи не на местах, продукты без спроса подъедаются. Я в этот дом душу вложил, каждую розетку продумал, чтобы мы жили по-человечески. А она не ценит.
— Это ты-то вложил? — прищурилась мать. — Насколько я помню, кредит Ольга со своей зарплаты гасит. По пятьдесят две тысячи в месяц.
— Мама, ну какой ты финансово неграмотный человек, — Слава рассмеялся, подошел сзади и положил руки ей на плечи. — Олина зарплата уходит в банк, потому что так технически удобнее. А коммуналку кто платит? Машину кто заправляет? Продукты в «Ленте» кто на неделю берет? Это общий бюджет. Без моих связей со строителями она бы на эти деньги обои в цветочек поклеила. Ладно, мне пора, у меня сквош, потом встреча.
Он чмокнул мать в макушку, скользнул по жене холодным взглядом и вышел. Хлопнула тяжелая входная дверь.
Нина Захаровна отложила ложку. Ольга стояла у раковины в кофте с длинным рукавом, хотя от плиты было жарко, и одной левой рукой переставляла чашки на сушилку.
— Ну-ка, закатай рукав, — тихо сказала свекровь.
— Да не надо. Я в лаборатории об угол термостата ударилась, когда штатив ставила.
— Я тридцать лет мастером отработала. Мне работницы про углы и двери каждую неделю после получки рассказывали. Показывай.
Ольга закусила губу и потянула рукав вверх. Выше запястья, ближе к локтю, темнели четыре синих пятна — ровно по форме мужских пальцев.
Нина Захаровна долго смотрела на них. Потом перевела взгляд на идеальные швы настенной плитки.
— За что?
— Позавчера Кирюша уронил в коридоре свой пластмассовый грузовик, — глухо сказала Ольга, одергивая рукав. — А Слава как раз с фонариком ползал, проверял затирку. Ему показалось, что на керамограните царапина. Он так заорал, что Кирюша описался от страха. Ему четыре года, такого давно не было. Я сына закрыла, сказала Славе, что он ненормальный, если из-за плитки ребенка до заикания доводит. Он схватил меня за руку, затащил в ванную, прижал к кафелю и шипел, что я тут никто, что у меня даже регистрация временная, и если что-то не устраивает — могу ехать к маме в Борисоглебск хоть сейчас. А Кирюшу он мне не отдаст.
— К маме в Борисоглебск, — повторила Нина Захаровна. — С кредитом, по которому еще четыре года ползарплаты отдавать. А он тут останется кешью жевать. Давно руки распускает?
— Так сильно — первый раз. До этого то плечом в дверях толкнет, будто не заметил, то мокрым полотенцем по спине хлестнет и смеется: я же шучу, ты что, без чувства юмора. А вчера ночью, когда он уснул, я взяла его рабочий планшет. Пароля там нет, он думает, я в технике не разбираюсь. В мессенджере переписка с Кристиной из кредитного отдела их салона.
Ольга достала телефон, открыла галерею. Нина Захаровна надела очки в тонкой оправе и стала листать снимки экрана.
— Так-так, — бормотала она. — «Потерпи пару месяцев, котенок. Я эту клушу сам дожму, чтобы она на развод подала и съехала. Выгонять в открытую некрасиво, мать у меня старой закалки, начнет права качать. А если Олька сама психанет и хлопнет дверью — взятки гладки. Ремонт доделан, техника встроена, заживем с тобой красиво». Каков мерзавец. Точь-в-точь Геннадий Николаевич, земля ему… ну, пусть будет пухом.
Ольга подняла глаза. Все эти годы Нина Захаровна казалась ей женщиной сухой, придирчивой и бесконечно преданной сыну: то рубашки Славе не так поглажены, то в морозилке покупные пельмени.
— Вы его даже защищать не будете? Вы же всегда говорили, что Слава устает и вокруг него надо на цыпочках ходить.
— Говорила, потому что дура старая была, — отрезала Нина Захаровна и бросила очки на стол. — Сама так двадцать два года прожила. Геннадий на людях — душа компании, передовик, соседям розетки бесплатно чинил. А дверь закроет — начинается. Почему суп не той температуры, почему тапки не так стоят. И ведь не пил, вот что страшно. Трезвый изводил, с удовольствием. Я терпела ради Славки, думала, мальчику отец нужен. А мальчик все запомнил и отца переплюнул. Тот хоть деньги в дом носил, а этот на твои деньги себе дворец отделал и уже девицу туда присматривает.
— Я завтра пойду к юристу, — твердо сказала Ольга. — Подам на развод и раздел. Я все чеки из строительных магазинов собирала, они в синей папке в гардеробной. Докажу, что это неотделимые улучшения на мои деньги, пусть выделяют долю или выплачивают.
Нина Захаровна посмотрела на нее почти с жалостью.
— Синяя папка за зимними сапогами на верхней полке?
— Да…
— Нет там твоей папки. Две недели назад Славка ко мне заезжал, привез старые елочные игрушки и пакет с макулатурой, попросил выбросить. Я глянула — чеки выцветшие, накладные на плитку. Сказал, гарантия на работы кончилась, вы хлам разбирали. Я этот пакет сама в контейнер у дома вынесла. Мусоровоз в прошлый вторник увез.
Ольга побледнела и вцепилась в край столешницы.
— Там же все было. Доставка, сантехника, двери, ламинат в детскую…
— Да даже если б не выкинула — спустись на землю, — жестко сказала свекровь. — У нас на фабрике юрисконсульт был, Артем Борисович, мы до сих пор созваниваемся, он мне дарственную от тетки оформлял. Квартира чья? Моя. Я с тобой договор о возмещении затрат на ремонт подписывала? Нет. Славка тут не собственник, просто прописан. Кредит у тебя потребительский, не целевой. Чтобы его поделили пополам как общий долг, тебе придется доказать, что деньги ушли на семью. А Славка скажет, что ты их на свое потратила, а ремонт он делал за наличку, с шабашниками. Будешь по судам ходить, экспертизы за свой счет оплачивать, и ни метра в моей квартире не получишь.
Ольга опустилась на табурет и закрыла лицо руками. Из детской доносилось жужжание — Кирюша катал по полу тот самый грузовик.
— И что мне делать? — глухо сказала она. — У меня восемьдесят пять тысяч. Пятьдесят две забирает банк. Снять однушку с коммуналкой — минимум двадцать. На тринадцать тысяч как жить с ребенком? А Слава говорит, что официально у него в салоне тридцать тысяч, остальное бонусами в конверте, и алиментов я получу семь с половиной, не больше. Выходит, мне еще четыре года тут терпеть, пока он меня по ванной таскает или Кристину на мою кухню приведет?
— В мою квартиру никакая Кристина не ступит, пока я жива и в своем уме, — отчеканила Нина Захаровна. — Я за эти стены тридцать лет в красильном цехе отстояла не для того, чтобы тут чужие девицы хозяйничали. И хватит раскисать. Синяк надо зафиксировать, нечего его кофтами прятать. Собирай Кирюшу, скажем, что в парк поехали. Сначала травмпункт. А завтра бери отгул, пойдем к Артему Борисовичу.
— Вы пойдете против родного сына? — Ольга уставилась на нее. — Вы же меня никогда не жаловали.
— Я и сейчас от тебя не в восторге, — спокойно ответила Нина Захаровна. — Мягкотелая, всему веришь, шею подставляешь — вот он и сел. Но ты мать моего единственного внука, ты честная, работящая, и Кирюшка на тебе держится. А Славку я сама упустила. Все ему лучший кусок подкладывала, лишь бы не как у отца было. Вот и вырастила копию Геннадия, только расчетливее. Квартиру я тебе не отдам и долю не отпишу, даже не мечтай — это мой угол, а потом Кирюшин. Но оставить тебя на улице с его долгами, чтобы он друзьям хвастался, как ловко жену обвел, — не будет этого. Раз он, кроме денег и комфорта, ничего не любит, учить его будем рублем.
Артем Борисович, пожилой сухощавый мужчина в сером кардигане, принял их в маленьком кабинете на втором этаже старого офисного здания. Выслушал, прочитал справку из травмпункта, пролистал выписку по Ольгиному счету.
— С неотделимыми улучшениями чужой собственности Нина Захаровна все верно разложила, — негромко сказал он, поправляя очки. — Без письменного согласия собственника на возмещение затрат суды взыскивают такое редко, а долю в чужом жилье не выделяют вовсе. Доказывать без чеков, что именно ваши кредитные деньги пошли на эту плитку, мы будем года полтора, с минимальными шансами. Но если собственник на вашей стороне, разговор другой.
— Какой? — подалась вперед Ольга.
— Кредит взят в браке. Если ваш супруг письменно признает, что деньги потрачены на нужды семьи — ремонт жилья, где вы жили, кухню, технику, — это общий долг, и половина его ложится на него. А если он еще и сам возьмет обязательство погасить остаток — тем лучше. Для такого признания достаточно простой письменной формы с паспортными данными. Оспаривать он потом может сколько угодно, но против собственной подписи идти трудно. Дальше: машина, купленная в браке, у супруга есть?
— Есть. Китайский кроссовер, брали полтора года назад, сейчас стоит около двух с половиной миллионов. Только Слава оформил его на друга, Диму Ковалева. Я недавно полис в бардачке увидела: собственник Ковалев, Слава вписан водителем.
— Вот ведь какой предусмотрительный, — процедила Нина Захаровна. — Полтора года назад они еще душа в душу жили, ремонт доделывали, а он уже соломку стелил.
— Деньги как платили? — спросил юрист.
— Слава переводил со своего накопительного счета прямо в автосалон, со своей карты. Ему как сотруднику скидку давали. Дима только приехал договор подписать.
— Прекрасно. Оплата со счета вашего мужа, оформление на третье лицо — основание для иска о признании сделки мнимой и для раздела. Ковалева привлечем соответчиком, на машину попросим арест в обеспечение иска. Но это второй этап. Первый — подпись вашего мужа. И тут, Ольга Сергеевна, нужен холодный расчет. Вы сможете неделю играть испуганную покорную жену?
— После того, что я про себя и про сына прочитала, — тихо ответила Ольга, — я что угодно сыграю.
Нина Захаровна одобрительно кивнула.
До пятницы в квартире стояла образцовая тишина. Ольга встречала мужа горячим ужином, не спрашивала, почему он задерживается до десяти, и виновато опускала глаза, когда он находил разводы на зеркале. Слава расслабился, ходил по квартире победителем и даже купил Кирюше раскраску за сто пятьдесят рублей.
В пятницу вечером, когда он лежал на диване в гостиной и выбирал кроссовки на маркетплейсе, зазвонил домофон. Нина Захаровна вошла с большой кожаной папкой под мышкой и озабоченным лицом.
— Мама, опять без предупреждения? — протянул Слава, не вставая.
— Лежи уж, барин. Дело срочное. Оля, поставь чайник и дверь прикрой, мне с сыном наедине поговорить надо.
Ольга вышла, плотно притворила скрытую дверь и осталась стоять за ней в коридоре.
— Что случилось-то?
— Ко мне вчера Зинаида Марковна подошла, — вполголоса, но отчетливо заговорила Нина Захаровна. — Соседка ваша снизу, мы с ней сорок лет знакомы. Спрашивает, что это у вас по ночам гремит и жена плачет. А еще видела Ольгу у юридической консультации на Плехановской. Я сегодня к Ольге на работу съездила, прижала ее, она в слезах и выложила: ей там напели, что она через суд может с меня за ремонт деньги взыскать.
Пауза. Потом самодовольный смешок:
— Да пусть не выдумывает. Чеки я у нее давно вытащил и тебе на выброс отдал. Чем докажет?
— Ты меня за дуру не держи! — повысила голос мать. — Я сегодня у Артема Борисовича была. Банк все ее платежи покажет за пять минут: строительный гипермаркет, салон плитки, двери — она же все с карты оплачивала! Назначат экспертизу, придут сюда, оценят каждую розетку и твою каменную кухню и присудят с меня, как с собственницы, миллион восемьсот неосновательного обогащения. А где я их возьму? Приставы арестуют квартиру и выставят на торги — у меня ведь своя однушка есть, эта для меня не единственное жилье. Ты этого добиваешься своими гулянками?
— Какими гулянками? — ощетинился Слава.
— Обыкновенными. Думаешь, я не вижу, что ты ее выживаешь? Твои дела — разбирайся сам. Но квартиру мою под удар ставить не позволю. Побежит она сейчас в суд — оба без штанов останемся.
— Так, не кричи, — голос Славы стал деловым. — Что твой Артем Борисович предлагает?
Зашуршали листы.
— Кухня, вся встроенная техника, стиральная машина с сушкой, холодильник, диван, телевизор — это не стены, это вещи. И договоры доставки на них все на Ольгину фамилию. Захочет — приедет с грузчиками и участковым и вывезет всю кухню.
— Ты шутишь?! Кухня по миллиметрам делалась, четыреста пятьдесят тысяч с камнем! Техники еще на триста пятьдесят!
— Вот поэтому соглашение. Ты признаешь, что ее кредит ушел на ремонт и обстановку, она ничего отсюда не вывозит, а ты обязуешься до первого числа выплатить ей миллион восемьсот — остаток по кредиту. Она получает бумагу, успокаивается и никуда не идет. Потом у нотариуса все переоформим как положено, а пока подпиши, чтобы она не передумала.
— Чего?! — Слава, судя по скрипу пружин, вскочил. — Миллион восемьсот? Мама, ты в своем уме? Да пусть катится в чем пришла!
— Сядь и дослушай! К этому соглашению ты прямо сейчас напишешь мне расписку от руки, будто год назад занял у меня два миллиона на машину. Когда дело дойдет до развода, она предъявит соглашение, а я — твою расписку как семейный долг. Суммы перекроют друг друга: ты будешь должен мне, родной матери, а Ольге — ничего. И кухня останется на месте. Понял или на пальцах объяснить?
В гостиной стало тихо. Слава сопел, прокручивая услышанное. Подозрительность в нем боролась с жадностью, но логика выглядела железной: кому верить, как не матери, которая трясется над своей квартирой?
— А Олька подпишет? Вдруг она уже с юристами договорилась?
— Подпишет. Скажу, что ты готов мирно погасить ей кредит, лишь бы без скандала. Она верит в благородство, а на адвокатов денег у нее нет. Сделай виноватый вид и пообещай, что вы просто поживете отдельно, чувства проверите.
— Голова у тебя, мать, варит, — с уважением протянул Слава. — Зови.
— Оля! Зайди к нам!
Ольга выждала несколько секунд, провела ладонями по лицу и вошла.
Слава уже сидел за столом с ручкой и смотрел на нее тем мягким, бархатным взглядом, которым умел очаровать кого угодно.
— Оль, ну зачем ты сразу по юристам? Чужим людям наше белье выворачивать… Мама мне все рассказала. Да, я сорвался на днях. На работе план горит, начальник давит. Не рассчитал, прости.
— Я так больше не могу, Слава, — тихо сказала Ольга, глядя в пол. — Нам лучше пожить отдельно.
— Если нужно время — я не зверь, держать не буду, — он вздохнул. — И с кредитом не брошу, я же мужчина. Вот соглашение: техника и мебель остаются здесь, чтобы квартиру не громить, а я до первого числа выплачиваю тебе миллион восемьсот, ты закрываешь банк. Мне как раз годовой бонус начислят. Давай по-человечески, без судов.
Ольга взяла листы. Артем Борисович составлял их два вечера. Вячеслав Геннадьевич признавал, что потребительский кредит, оформленный на супругу, получен с его согласия и полностью израсходован на нужды семьи: ремонт квартиры, в которой семья проживает, кухонный гарнитур, бытовую технику, мебель — с перечнем. Признавал этот кредит общим долгом супругов и обязался выплатить Ольге миллион восемьсот тысяч рублей до первого числа следующего месяца, с неустойкой за каждый день просрочки. Ольга со своей стороны обязалась не вывозить из квартиры мебель и технику. Паспортные данные обеих сторон, два экземпляра.
Слава дочитал до слов «общим долгом супругов» и нахмурился.
— А это зачем? Мам, тут написано, что кредит общий.
— Так и надо, чтобы бумага выглядела настоящей, — не моргнув, ответила Нина Захаровна. — Иначе с чего ей от кухни отказываться? Подписывай, а мою расписку потом от руки напишешь, на чистом листе. Она задним числом идет, ее печатать нельзя, экспертиза сразу увидит, что бумага свежая.
Слава поколебался еще секунду и размашисто подписал оба экземпляра. Потом под диктовку матери вывел на чистом листе расписку на два миллиона.
Ольга забрала свой экземпляр, сложила пополам и убрала во внутренний карман сумки, висевшей через плечо.
— Вещи мы с Кирюшей уже собрали, пока ты был на работе, — сказала она ровным голосом и посмотрела мужу в глаза. — Чемоданы внизу у консьержки.
Слава моргнул.
— Как у консьержки? Ты же только что…
— Мало ли что я говорила. У меня был хороший учитель. Кирюша у соседской девочки на пятом этаже мультики смотрит, сейчас я его заберу, и мы уедем. Ключи от двери за восемьдесят пять тысяч на тумбочке в прихожей. Можешь звать свою Кристину из кредитного отдела и кормить ее кешью.
Улыбка медленно сползла с его лица.
— Мама, я не понял. Откуда она знает про Кристину?
Нина Захаровна встала, достала из папки расписку на два миллиона, которую Слава только что старательно выводил, и не спеша разорвала ее на мелкие клочки. Обрывки ссыпала в карман жакета.
— Они с Кирюшей переезжают ко мне на окраину, — сказала она. — Тесно, но поместимся. Зато ребенка никто не будет пугать из-за упавшей машинки, а мать его за руку по ванной не потащит. А ты, сынок, только что своей рукой признал, что Олин кредит ушел на семью, и обязался выплатить ей миллион восемьсот. И никакой встречной расписки у тебя больше нет.
Лицо Славы пошло красными пятнами. Он вскочил, опрокинув стул на свой драгоценный керамогранит.
— Ты что творишь?! Ты с этой голодранкой против родного сына сговорилась?! Да я у нее эту сумку сейчас…
Он шагнул к Ольге, но мать выставила вперед зонт-трость и с силой ткнула металлическим наконечником ему в грудь. Слава задохнулся и отступил к стене.
— Только тронь ее, — тихо проговорила Нина Захаровна. — Справка из травмпункта лежит у Артема Борисовича, заявление в полицию написано. Тронешь — поедешь не на сквош, а в отделение. И посмотрим, как в твоем приличном салоне обрадуются, когда к ним участковый за характеристикой придет.
— Я в суде скажу, что вы меня обманули! — заорал Слава, держась за грудь. — Ничего она не получит! На мне ничего нет, машина на Димке, зарплата по бумагам тридцать тысяч! Буду ей по пятнадцать тысяч в месяц сто лет переводить!
— Скажешь, — ответила Ольга от двери. — Только подпись твоя и паспорт твой. Даже если суд твое обязательство урежет, половина кредита на тебе все равно останется: ты сам написал, что деньги ушли на семью. А Дима… Вчера Артем Борисович показал ему проект иска о мнимой сделке, где Дима соответчик. У Димы жена беременная, ему твои суды даром не нужны. Он написал объяснение, что машину покупали на твои деньги, а он только числится собственником, и готов подтвердить это в суде. В понедельник иск уйдет вместе с ходатайством об аресте машины.
Слава схватил телефон, ткнул в экран. Гудки шли в пустоту: Дима, судя по всему, его уже заблокировал.
— Вы обе ненормальные, — прохрипел Слава, оглядывая свою идеальную кухню. — Мать, мне же машину продавать придется! Я пешком ходить буду!
— На автобусе поездишь, не сахарный, — Нина Захаровна застегнула пальто и поправила шарф. — Я всю жизнь к семи утра на троллейбусе на смену ездила, корона не упала. И еще, Вячеслав. Ты здесь живешь, потому что я разрешила. Уведомление, что я это разрешение отзываю, Артем Борисович в понедельник пришлет тебе заказным письмом. По закону у тебя месяц. До первого числа продаешь машину, рассчитываешься с Ольгой и съезжаешь.
— Я же тут прописан! Это мой дом!
— Прописка права собственности не дает. Ты сам этим Ольгу в ванной попрекал, когда в Борисоглебск гнал, — напомнила мать. — После первого числа сюда въезжают Ольга с Кирюшей: ребенку нужна своя комната, и садик у него тут рядом. А ты соберешь вещи, свой триммер и поедешь к Кристине или снимешь студию. Не съедешь и не выпишешься добровольно — выселю через суд, исковое уже готово. И только попробуй хоть плитку со зла отколоть — за порчу взыщу до копейки. Пошли, Оля, такси ждет.
Дверь за ними закрылась с мягким дорогим щелчком. На площадке Ольга остановилась у перил и шумно выдохнула. Отмытый алюминиевый порожек блестел под лампочкой.
— Нина Захаровна, а вы как? — тихо спросила она уже в лифте. — Мы через месяц сюда вернемся, а вы там одна. И кран у вас гудит, и до рынка далеко.
— Кран мне сосед вчера за пятьсот рублей починил, прокладку поменял, — буднично ответила свекровь и нажала кнопку первого этажа. — А не как твой бывший — сразу смеситель за двадцать тысяч. До рынка трамвай каждые десять минут, мне спешить некуда. Только уговор: эту пластмассовую ванну с кнопками продадим и поставим нормальную чугунную. Не могу я в этом корыте внука купать, оно под руками ходуном ходит.
— Продадим, — Ольга улыбнулась. — И стулья эти высокие тоже, от них спина затекает.
— Стулья пока оставь. Я на них кастрюли ставить буду, когда капусту квасить начнем, — распорядилась Нина Захаровна, придерживая тяжелую дверь подъезда. — Звони на пятый этаж, пусть Кирюшу спускают. А я пока консьержке за чемоданы спасибо скажу.
