Утро начиналось хорошо.
Солнце встало над рекой рано, чистое, без единого облачка. В доме Кузьминых уже не спали. Печка топилась с пяти — мать ставила тесто для рыбных пирогов, тех самых, за которыми соседки в очереди стояли по праздникам. В горнице пахло сдобой, укропом и свежим деревом — накануне дядя Фёдор, брат матери, настелил новые половицы. Чтоб перед гостями не стыдно.
Анна стояла перед зеркалом.
Зеркало было старым, в бронзовой оправе, ещё бабкино. Мутноватое, с тёмным пятном в углу. Но ей хватало. Она видела себя — высокую, светловолосую, в белом платье. Платье шили всем миром: мать кроила, тётка строчила на машинке, соседка вышивала ворот. Белый ситец, простой, без кружев, но сидел ладно. В волосах — два цветка, алый и белый, из палисадника.
— Красивая, — сказала мать, входя. — Ой, красивая. Прям кукла.
— Мам, ну какая кукла…
— Кукла, кукла. Коля твой как увидит — слова не скажет.
Анна засмеялась, но в груди потеплело — от счастья. От того самого счастья, которое не умещается внутри и распирает рёбра. Она выходила замуж. За Колю. За самого лучшего парня из всех, кого она знала.
Коля был из соседней деревни — та стояла на другом берегу большой реки, вёрст двадцать по воде. Работал механиком, руки золотые. Познакомились на прошлогодней ярмарке, и с тех пор он каждую неделю приезжал — то на лодке, то на попутной телеге. Всё шутил: «Меня река к тебе несёт, не могу против течения».
Сейчас он был уже в пути. С родителями. Со сватами. С друзьями. Плыли на лодках — трёх, кажется, или четырёх. На каждой — гармонь.
Анна подошла к окну. Увидела — у дома уже собирались свои. Соседки тащили лавки. Дед Макар, старый рыбак, устанавливал коптильню. Ребятишки носились меж столов, таскали изюм из мисок — никто не ругал, день-то какой.
— Анка, отойди! — крикнула мать. — Жених увидит раньше времени — примета плохая.
— Какая примета?
— А такая. До венца нельзя.
Анна отошла. Но всё равно улыбалась.
Гости начали съезжаться к полудню.
День разгорался жаркий, безветренный. Над рекой стлался полуденный зной, кузнечики звенели так, что закладывало уши. Но их перекрывала гармонь — лодки приближались, и звук нарастал, набирал силу, как волна.
— Едут! Едут!
Ребятишки первыми кинулись к берегу. За ними — все остальные.
Первая лодка ткнулась в песок. Из неё вышел Коля.
Высокий, широкоплечий, в белой рубахе с вышитым воротом. В петлице — алый цветок. Увидел Анну на крыльце, заулыбался, развёл руками: «Принимай, невеста, жениха!»
— Принимаю, — тихо сказала она, хотя он не мог слышать.
Началось.
Столы ломились. Рыбные пироги, солёные рыжики, варёная картошка с укропом, студень, самогон, настоянный на бруснике, брага в деревянном жбане. Гармонист, Илья, весёлый парень с оттопыренным ухом, наяривал так, что половицы ходили ходуном. Плясали все — и молодые, и старые. Дед Макар, забыв про годы, отбивал чечётку. Бабы пели — сначала хором, потом вразнобой, но звонко, на всю реку.
Коля с Анной сидели рядом. Он держал её за руку под столом, и никто не видел.
— Устала? — спросил он.
— Нет.
— А я устал. Ждать устал. Два года тебя сватал.
— Два? — она засмеялась. — Год.
— Год? А мне показалось — два. Может, даже три. Ты у меня, Анка, каждое утро перед глазами стояла. Вот ей-богу.
— Не божись.
— Не буду.
Он сжал её ладонь. У него были большие руки — рабочие, в мозолях, в шрамах от железа. Но сейчас они были мягкими, осторожными, как будто он боялся её сломать.
— После венца — домой, — сказал он. — К нам. Мать комнату убрала, горницу. Обои новые. Я сам клеил.
— Криво?
— Чуток. Но от души.
Она засмеялась. Ей хотелось плакать — от счастья.
А потом прискакал верховой.
Он появился из-за поворота, со стороны большака. Конь был взмыленный, в пене, храпел и косил глазом. Всадник — молодой парень, Степан из сельсовета, в мокрой от пота рубахе, без фуражки. Он спрыгнул, не доезжая до столов, побежал, хромая, и все замерли.
Гармонь оборвалась. Илья так и застыл с разведёнными мехами.
— Война! — крикнул Степан. Голос у него сорвался. — Война, мужики!
Тишина. Такая тишина, что стало слышно, как стучит пульс в ушах.
— Какая война? — спросил кто-то. — С кем?
— Немец напал. Сейчас Молотов по радио говорил.
И тогда все заговорили разом. Загомонили. Бабы заплакали. Дед Макар, который только что отбивал чечётку, сел на лавку, как подрубленный, и уставился в землю. Кто-то побежал в сельсовет — там было радио, хрипело, трещало, но сквозь треск доносились слова, страшные, казённые, не укладывающиеся в голове: «…напала на нашу страну… бомбардировке подверглись…»
Анна не двигалась. Она сидела за столом, в белом платье, с цветами в волосах, и смотрела на Колю.
А Коля смотрел на неё.
Это был долгий взгляд. Такой долгий, что за эти секунды можно было прожить целую жизнь. Он смотрел на невесту, на её белое платье, на цветы в волосах, на гостей, на столы, на реку, на всё это мирное, счастливое, которое кончилось только что.
Потом он встал.
— Я в сельсовет.
— Коля… — она схватила его за рукав.
— Я быстро. Узнаю — и обратно.
— Ты же… — она хотела сказать: «Ты же сегодня не уйдёшь?», но не смогла. Слова застряли в горле.
Он наклонился, поцеловал её в висок. И побежал — догонять других мужиков, которые уже шли по дороге.
А она осталась.
Потом всё смешалось.
Гости разъезжались — молча, торопливо, без песен. Столы стояли нетронутые. Пироги остыли. Брага выдыхалась в жбане. Гармонист Илья сложил инструмент и ушёл пешком в свою деревню — его никто не провожал.
Мать плакала в голос, прямо посреди двора, и её никто не утешал. Все плакали. Все боялись. Дед Макар сидел на лавке и повторял: «Я ж германскую прошёл. Я ж германскую…» И никто его не слушал.
Анна зашла в дом. Села в сенях на лавку. Сняла цветы с волос — они уже начали вянуть.
Она сидела и смотрела в пол. На новые половицы. На платье. На свои руки.
Она не знала — вдова она уже или ещё жена.
Она не знала — вернётся ли Коля через час, через день, через неделю. Или не вернётся никогда.
Она не знала — будет ли свадьба завтра. Или послезавтра. Или когда-нибудь потом, после войны.
Она не знала ничего. Она знала только одно: сегодня утром она была самой счастливой. А сейчас она сидит в сенях в подвенечном платье и не может заплакать. Потому что если заплачет — то уже не остановится.
Скрипнула дверь. Вошла мать.
— Анка…
— Не надо, мам.
— Да я что… я просто посидеть.
Мать села рядом. Молчала. Потом сказала:
— Завтра в сельсовет пойдём. Может, не сразу их. Может, ещё день-два.
— День-два, — повторила Анна. — А потом?
Мать не ответила.
С улицы доносилось радио из сельсовета — далёкое, трескучее. И сквозь треск пробивались слова — страшные, не наши, казённые. «Бомбардировке подверглись Минск, Севастополь…»
А здесь, над большой рекой, было тихо. Солнце садилось. Комары запели свою вечернюю песню. Где-то далеко мычала корова — её не доили, все забыли.
И в этой тишине, в этих сенях, в белом платье, Анна вдруг поняла: это навсегда. То, что было утром, — кончилось. И никогда не вернётся.
Никогда.
Коля вернулся поздно, когда уже стемнело.
Он вошёл во двор, сел на крыльцо. Анна вышла к нему. Села рядом.
— Ну что?
— Повестки завтра.
— Завтра?
— Да. Всем, у кого первый разряд. Мне — завтра же в военкомат.
Она молчала.
— Анка, — сказал он. — Ты это… не жди. Если что — я быстро. Разобьём немца и вернусь. Все говорят — к осени управимся. К октябрю дома буду.
— К октябрю?
— Ну, к ноябрю. Самое позднее.
Она знала, что он врёт. Не потому, что был обманщиком, — он сам верил в то, что говорил. Все тогда верили. Все думали: быстро. Маленькая победоносная война.
Но она — она чувствовала. Женщины всегда чувствуют больше, чем знают.
— Ладно, — сказала она. — К октябрю так к октябрю. Я платье сохраню.
— Какое платье?
— Подвенечное.
Он посмотрел на неё. В темноте лицо его было серым, уставшим. Но глаза блестели.
— Ты храни, — сказал он. — Мы ещё погуляем. Такую свадьбу закатим — вся река запомнит.
— Закатим, — сказала она.
И положила голову ему на плечо.
Над рекой поднимался туман. Первые звёзды зажглись — яркие, июньские. Ночь была тёплой, мирной. Как будто ничего не случилось. Как будто завтра снова будет гулянка, гармонь, пироги.
Но они оба знали: завтра — война.
А свадьба — когда-нибудь потом.
