Лодка была старая, щелястая. Вёсла рассохлись. А река — злая, с порогами. Грести надо было умеючи.
Но Егор сел на корму, взял вёсла и погнал.
Он эту реку знал с детства. Каждый камень, каждый перекат, каждую яму, где хариус стоит. Знал — и не боялся. А вот пассажир его боялся. Даже не боялся — трясся. Сидел на носу лодки, вцепившись в борта побелевшими пальцами, и смотрел вперёд остановившимся взглядом.
Пассажира звали Иван Сергеевич. Фамилия — Гладышев. В прошлом — следователь районной прокуратуры. В настоящем — никто. Вышел на пенсию, купил домик в глухой деревне, решил порыбачить. А Егор — он и есть Егор. Местный. Житель той самой глухой деревни. В прошлом — сиделец. Пять лет лагерей. И посадил его когда-то именно Иван Сергеевич Гладышев.
Вот такая, значит, компания собралась на утренней зорьке посреди бурной северной реки.
Как они вообще оказались в одной лодке — отдельная история.
Гладышев приехал в деревню месяц назад. Купил дом у старухи Нюрки — она как раз померла, наследники продали. Отремонтировал крыльцо, поставил новый забор. Местные, конечно, сразу всё про него разузнали. Кто, откуда, зачем. Деревня — она всё помнит. И то, что Гладышев когда-то упрятал Егора за решётку, — тоже помнили.
Сам Егор, узнав, кто теперь сосед, сплюнул и сказал: «Ну и хрен с ним. Живи. Мне не жалко. Земля круглая — авось ещё свидимся».
И ведь свиделись.
Гладышеву нужна была лодка. Порыбачить хотелось. Хариуса половить на утренней зорьке. Он уважал рыбалку — не для еды, для души. Чтоб тишина, чтоб поплавок, чтоб думать о жизни. А лодка в деревне была только одна — у Егора. Своя, собственноручно смолённая, с мотором «Ветерок», который Егор тоже сам перебрал.
Гладышев пришёл к нему сам. Постучался. Егор открыл.
Стояли, смотрели друг на друга. Один — высокий, седой, в очках. Другой — коренастый, лысоватый, руки в солидоле.
— Здравствуй, Егор, — сказал Гладышев.
— Здравствуй, гражданин начальник, — ответил Егор.
— Я теперь не начальник.
— Да знаю. Слышал. На пенсию выперли?
— Сам ушёл. По выслуге.
— Ну-ну.
Помолчали. Гладышев кашлянул.
— Тут такое дело… Мне бы лодку. На рыбалку. Хариуса половить на зорьке. Говорят, у тебя лодка хорошая.
Егор усмехнулся. Вот это поворот. Он, значит, пять лет парился в лагере по милости этого вот гражданина, а теперь тот к нему же за лодкой пришёл. Как ни в чём не бывало. Как к соседу.
— А ты не боишься, Иван Сергеич? — спросил Егор. — Вдруг я тебя на середине реки за борт скину? Скажу — несчастный случай. Ты ж плавать не умеешь, я помню. В деле твоём было записано.
Гладышев снял очки, протёр. Надел.
— Боюсь, — сказал он честно. — Но рыбы очень хочется.
Егор засмеялся. Искренне так, от души.
— Ладно. Завтра в четыре утра. У мостков. Вёсла на мне, наживка на тебе. Опоздаешь — уйду один.
— Не опоздаю.
И не опоздал.
Река на рассвете была прекрасна.
Над водой висел туман — густой, молочный. Ели на берегу стояли чёрными свечками. Где-то вдали шумел порог. И тишина. Такая тишина, что слышно, как рыба плещется.
Егор грёб молча. Гладышев сидел на носу. Тоже молчал. Обоим было не по себе. Слишком много стояло между ними — пять лет лагерей, допросы, приговор. И вот теперь они вдвоём в одной лодке. Как будто кто-то наверху специально подстроил.
— Куда поплывём? — спросил Гладышев.
— На Зырянский плёс. Там хариус хороший стоит. У каменной гряды.
— Далеко?
— Километра три. По течению быстро дойдём. А вот обратно… обратно на вёслах попотеть придётся.
— Ничего. Я тоже грести умею.
— Да что ты? — усмехнулся Егор. — Следователи тоже гребут?
— Следователи всё умеют. И грести, и допрашивать, и совесть потом иметь.
Это он зря сказал. Про совесть. Егор сразу помрачнел. Перестал грести.
— Совесть, говоришь? — переспросил он. — А у тебя она как, Иван Сергеич? Не болит?
— Болит, — сказал Гладышев. — Ещё как болит.
Егор этого не ожидал. Думал, сейчас начнёт оправдываться: мол, закон, мол, служба, мол, ничего личного. А он — «болит». И всё. И так просто это сказал, что Егор даже растерялся.
— Чего ж болит-то? — спросил он уже мягче. — Ты ж при исполнении был. Закон — он закон.
— Закон разный бывает, — тихо ответил Гладышев. — Я тогда молодой был. Думал — главное посадить. А кого, за что — неважно. План по раскрываемости. И твоё дело… ну, ты сам знаешь.
Егор знал. Дело было шито белыми нитками. Украли в колхозе три мешка комбикорма. Повесили на Егора. Он, конечно, не брал. Но кому там разбираться? Был несудим, нигде не работал официально, характер скверный, с начальством спорил. Идеальный кандидат. А Гладышев — молодой, амбициозный — раскрутил дело за неделю. Премию получил. Звезду на погоны. А Егор поехал на пять лет.
— Я потом, знаешь, пытался пересмотреть, — продолжал Гладышев. — Лет через десять. Уже когда по-другому на жизнь смотрел. Но поздно было. Архивы, сроки, всё такое. Не получилось.
— А зачем ты мне это говоришь? — спросил Егор.
— Не знаю. Может, потому что больше некому. Может, потому что ты единственный человек в этой деревне, кто меня понимает.
— Понимает? — Егор аж весло в воду уронил, еле поймал. — Ты меня посадил ни за что, а я тебя понимаю?
— Ну не меня. А вообще. Как это — когда жизнь переламывают. И обратно не склеишь.
Егор ничего не ответил. Взялся за вёсла. Погрёб дальше.
Лодка шла ходко. Река здесь сужалась. Берега сходились, течение ускорялось. Впереди уже слышался гул порога.
— Подожди-ка, — сказал Егор. — Ты наживку взял?
— Взял. Черви, опарыш.
— А спиннинг?
— И спиннинг.
— Ну, тогда есть шанс.
— На что шанс? — не понял Гладышев.
— На хариуса шанс. На прощение — не знаю. А на хариуса — точно.
Плёс открылся внезапно.
Река разливалась широко, течение замедлялось. Вода здесь была тёмная, почти чёрная — большая глубина. Над водой торчали камни, поросшие мхом. Идеальное место. Хариус любит такие — тихие, глубокие, с укрытием.
Егор бросил якорь. Лодка встала.
— Здесь, — сказал он. — Доставай снасти.
Размотали спиннинги. Забросили.
Тишина. Только вода журчит о борта. Только комары звенят. Только сердце стучит.
Хорошо на реке. Спокойно. Будто и нет никакой вражды. Будто и не было тех пяти лет. Будто они просто два мужика, которые выехали на рыбалку в субботнее утро.
— Егор, — сказал вдруг Гладышев. — А можно вопрос?
— Валяй.
— Ты меня ненавидишь?
Егор подумал.
— Нет, — сказал он. — Раньше ненавидел. Первые два года каждую ночь представлял, как встречу тебя и… — он осёкся. — А потом перегорело. Знаешь, когда человека долго ненавидишь, это как уголёк в груди. Греет, но и жжёт. И однажды понимаешь — лучше выкинуть. Потому что себе хуже делаешь.
— А сейчас?
— А сейчас я смотрю на тебя и вижу старого, уставшего человека. Который тоже наделал ошибок. И которому тоже больно. Как-то не до ненависти уже.
Гладышев молчал. Потом снял очки, протёр. То ли отпотели, то ли ещё что.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За честность.
— Я всегда честный был. Меня ж не за враньё посадили. Меня посадили за то, что я как раз правду говорил. И это, знаешь, самое обидное.
— Знаю, — сказал Гладышев. — Я теперь много чего знаю. Поздно, правда. Но знаю.
Первый хариус клюнул у Гладышева.
Леска натянулась, спиннинг согнулся в дугу. Егор закричал:
— Тащи! Тащи, ёшкин кот! Только не дёргай, плавно веди!
Гладышев тащил. Руки дрожали. Лицо раскраснелось. Он пыхтел, сопел, но тянул. И когда из воды показалась серебристая спинка, Егор ловко подхватил рыбу подсаком.
Хариус был хорош — грамм на семьсот. Крупный, сильный, с ярким плавником.
— Ну, Иван Сергеич, с почином, — сказал Егор. — Красавец.
Гладышев смотрел на рыбу как ребёнок. Глаза блестели. Он улыбался — может быть, впервые за много лет.
— Я никогда хариуса не ловил, — сказал он. — Только на картинках видел.
— Серьёзно? Следователь, а хариуса не ловил?
— Следователям некогда рыбачить. У них преступники.
— А у преступников, между прочим, времени много, — усмехнулся Егор. — Я там, в лагере, мечтал только об этом. Как выйду, как лодку построю, как на зорьке выеду. И вот. Мечты сбываются.
Он сказал это легко, с улыбкой. Но Гладышев услышал другое. «Мечты сбываются. Только пять лет жизни за это заплачено».
Он отложил спиннинг. Посмотрел на Егора долгим взглядом.
— Ты вот что, — сказал он. — Я ж не просто так приехал. Я хотел тебя найти. Поговорить. Я не знал, что ты тут живёшь. Думал — где-то уехал. А когда узнал… ну, в общем, судьба, наверное.
— Судьба, — кивнул Егор. — Судьба — она такая. Сводит когда надо.
Клюнуло ещё раз. Теперь у Егора. Он подсек, потянул — и вытащил такого же красавца, как у Гладышева.
— Ну вот, — сказал он, снимая рыбу с крючка, — теперь у нас равенство. По хариусу на брата. По жизни — не знаю. Но по хариусу — поровну.
Солнце поднялось. Туман рассеялся. Река засверкала.
Егор и Гладышев сидели в лодке и молчали. Но это было другое молчание. Не тяжёлое, не враждебное. А какое-то усталое, умиротворённое. Как будто они оба разом выдохнули что-то, что держали в себе много-много лет.
— Знаешь, Егор, — сказал вдруг Гладышев. — Я не могу тебе вернуть эти пять лет. Понимаю. Ничего не могу исправить. Но я хочу попросить прощения. По-человечески. Без всяких там юридических штук. Просто — прости меня.
Егор долго молчал. Смотрел на реку. На тёмную, глубокую воду, в которой отражались облака.
— Знаешь, Иван Сергеич, — сказал он наконец. — Я когда из лагеря вернулся, думал — весь мир мне должен. Что все виноваты. Что жизнь мне сломали. И три года я жил с этой злобой. Пил, буянил, с людьми ругался. А потом встретил женщину. Хорошую. И она мне сказала: «Егор, ты или прости, или сдохни. Третьего не дано». Я тогда подумал и выбрал — простить. Но простить-то надо не кого-то абстрактного. А конкретно тебя. И я не мог. Не получалось.
— А сейчас? — спросил Гладышев.
— А сейчас — получается. Не знаю почему. Может, потому что ты сам пришёл. Может, потому что хариус хорошо клюёт. А может, потому что мы с тобой оба уже старые. И глупо старым людям тащить за собой старые обиды. Тяжело ведь. Спину ломит.
— Ломит, — согласился Гладышев. — Ещё как ломит.
— Ну, вот. Значит, проехали. Живи. Рыбачь. Дом у тебя хороший получился. Я видел — мимо ходил. Крыльцо правильное. Не скрипит.
— Я старался.
— Видно.
И они снова замолчали. Но теперь уже по-хорошему. Как старые приятели на рыбалке.
Обратно плыли вместе.
Гладышев сидел на вёслах. Грёб неумело, лодку заносило, но Егор не поправлял. Пусть греёт. Пусть учится. Пусть почувствует, что значит — грести против течения.
— Егор! — крикнул вдруг Гладышев. — Я тут подумал. Давай на будущей неделе ещё съездим. На ту сторону. Там, говорят, щука берёт. Я удочки куплю. Спиннинг уже есть.
— Давай, — ответил Егор. — Только наживку опять на тебе. И термос. Я свой прошлый раз в реку уронил.
— Будет термос. И бутерброды. Жена научит.
— О! Жена! — хмыкнул Егор. — Так ты ещё и женатый? Как она тебя отпускает?
— Она умерла, — тихо сказал Гладышев. — Пять лет назад. Рак.
— Прости, — сказал Егор. — Не знал.
— Ничего. Ты ж не мог знать. Я тут один. Поэтому и приехал. Поближе к земле. Поближе к тишине. Подальше от всего.
— Это правильно, — сказал Егор. — Здесь хорошо. Здесь земля лечит.
— Лечит?
— А ты как думал? Она всех лечит. И пахарей, и следователей, и бывших сидельцев. Она не разбирает. Ей всё равно, кто ты. Главное — чтоб человек был.
Причалили к мосткам.
Солнце уже стояло высоко. Деревня просыпалась. Мычали коровы, тявкали собаки, где-то тарахтел трактор. Обычное утро обычной северной деревни.
Егор выбрался на берег, закрепил лодку. Гладышев вылез следом, держа в руке ведро с рыбой.
— Держи, — сказал он и протянул ведро Егору. — Это твоё. Твоя лодка, твоя река, твой хариус.
— Разделим, — сказал Егор. — По-честному.
— Ну, давай по-честному.
Разделили улов. Пять хариусов — два Гладышеву, три Егору.
— Ну, бывай, Иван Сергеич, — сказал Егор.
— Бывай, Егор.
Помялись. Гладышев протянул руку. Егор посмотрел на неё — и пожал. Крепко, по-мужски.
— На следующей неделе, значит? — спросил Гладышев.
— На следующей. В четыре утра. У мостков. Опоздаешь — уйду.
— Не опоздаю.
И разошлись. Каждый в свою сторону. Каждый в свой дом. Каждый со своим хариусом. И со своей — теперь уже общей — тишиной.
Вечером Егор сидел на крыльце и чистил рыбу.
Подошла жена — та самая, Надя, которая когда-то сказала ему: «Прости или сдохни».
— С кем это ты рыбачил? — спросила она. — Сосед новый?
— Ага, — сказал Егор. — Сосед.
— И как? Ловится?
— Ловится. И хариус ловится, и ещё кое-что.
— Что?
— Да так. Душу отловил.
Она не поняла. Но спрашивать не стала. Потому что видела — лицо у мужа спокойное. Давно такого спокойного лица не было.
Егор выпотрошил последнего хариуса, ополоснул в ведре. И вдруг улыбнулся — широко, открыто, как в молодости.
— Надь, — сказал он. — А ты знаешь, что мы сегодня сделали?
— Что?
— Мы с ним простили друг друга. Понимаешь? Столько лет таскали — и простили. Вот так, на реке. Под утро. На Зырянском плёсе.
— И как оно? — спросила она.
— Легко, — сказал он. — Так легко, будто ещё одну ходку отмотал и вышел. Только теперь на волю. По-настоящему.
Надя села рядом. Прижалась плечом.
— Я ж тебе говорила, — сказала она. — Ты не его никак простить не мог. Ты себя простить не мог. Что отсидел ни за что. Что жизнь прошла мимо. А теперь, видать, смог.
— Смог, — сказал Егор. — Теперь смог.
За рекой догорал закат. Пахло травой, водой, свежей рыбой. И где-то далеко, на Зырянском плёсе, плескался хариус. Ждал следующей утренней зорьки.
