На будильнике три двадцать семь. Я просыпаюсь сама, раньше него на три минуты — от жары. Духота густая, кисельная. Окно не открыть — свекровь после инсульта сквозняка не переносит: сразу в ухо, потом кашель, потом температура, потом я трое суток не сплю. Июль, Рязань, тридцать четыре днём, к ночи не падает. Будильник у меня старый, раскладной, с тусклыми зелёными цифрами. Новый не беру, у него писк противный, свекровь вздрагивает.
Сажусь. Тапки на ощупь. Иду через коридор. Линолеум у кровати свекрови протёрт до серого — три года тут хожу, одной и той же ногой, с одной и той же стороны.
Раиса Тимофеевна не спит. Смотрит в потолок. Глаза у неё после инсульта стали блёклые, как у ребёнка после температуры.
— Мам. Переворачиваемся.
— Валюш.
Откидываю простыню. Рука под крестец, другая под плечо. Она не тяжёлая — шестьдесят два, усохла за три года, — но неудобная: правый бок рабочий, левый висит, как мешок. Приподнимаю. Перекатываю. Под крестец — свёрнутую пелёнку, валик. Памперс пальцем проверяю, снаружи — сухо, часа три продержит. Клеёнка шуршит под ладонью — холодная, липкая к пальцам. На тумбочке пластиковая бутылка с водой, валериана, три блистера. Капает кран на кухне, через стену слышно — я Саше про эту прокладку с апреля.
— Мам, пить будешь?
— Нет, Валюш. Ты ложись.
Поправляю одеяло. Поворачиваюсь уходить. И она говорит — тихо, в потолок, не мне, а так:
— Валюша. Ты же не дочь. Ты крест у нас несёшь.
Я стою с рукой на спинке кровати. Не отвечаю. Потом говорю:
— Мам, спи.
Иду на кухню. Включаю свет, щурюсь. Сажусь за стол. Воды не наливаю. Просто сижу. Поясница тянет — от того, как сижу: сгорбленная, колени врозь. Холодильник «Стинол» гудит, подвывает, дёрнется сейчас — и замолчит. На часах три сорок одна. В пять тридцать — следующий переворот. Ну сказала и сказала. Спи, мам.
***
Утро. Саша собирает сумку на рыбалку. Я ему помогаю — он сам не соберёт. Знает, где у него на заводе любой ключ на девятнадцать лежит, а дома носков своих найти не может.
— Термобельё возьми. Синее. Под Астраханью ночами холодно.
— Валь, да там плюс двадцать пять ночью.
— Возьми. Три недели — мало ли.
Он вокруг меня ходит, гудит что-то довольное, как пацан перед школой. Снасти в прихожей, удилища зачехлены, спиннинг отдельно. Коллеги с «Рязсельмаша», четверо мужиков, машина в шесть. Тридцать пять лет на этом заводе, токарь. Единственный отпуск в году. Я не мешаю.
— Рубашку синюю возьми, у костра холодно.
— Взял. Валь, ты маме скажи: я ей оттуда рыбы копчёной привезу. Она любит.
— Скажу.
Смотрит на меня. Переминается с ноги на ногу.
— Ты как сама-то.
— Как. Сменами.
— Давление?
— Давление.
Кивнул. Больше не спрашивает. Три года назад, когда Раиса Тимофеевна слегла — инсульт, левая сторона, речь частично, — он сидел у окна в кухне и сказал: «Валь, ну ты же медик. У тебя лучше получится». Я медсестра процедурного кабинета, двадцать два года стажа. Капельницы, уколы, пролежни. «Лучше получится». С тех пор и получается.
Уехал в шесть. Я закрыла за ним дверь. Пошла к свекрови делать утренний памперс.
***
Лариса приехала на другой день, к вечеру. «На часок». У неё всегда на часок. Салон «Ева» на Есенина, мастер — стрижки, укладки, колорирование. Подъезжает на своей белой «Киа», в туфлях на каблуке, в запахе духов — запах дорогой, не из «Магнита». Шестьдесят, дважды разведена, живёт одна на Ленина. Дочь Аня в Воронеже, видит её раз в год.
— Валь, ну ты что какая серая. Красилась когда последний раз?
— Лар, у меня смена была.
— Ну, смена. Я вот в салоне десять часов на ногах, спина не разгибается, — а выгляжу. Приходи, постригу.
Садится у матери. Я на кухне, мелю ей мясо с картошкой на ужин. Блендер орёт, плохо слышно. Но дверь между кухней и коридором приоткрыта — я нарочно.
Лариса выходит в коридор с телефоном. Звонит Саше. Я блендер выключаю — будто руки вытереть.
— Саш. Слушай. Я тут у мамы. Она ничего, лежит. Слушай, а может, Валюшке в мать-и-мачеху её оформим, пока она ещё себя обслуживает? Валь просто не умеет маму разговорить. Я вот пять минут посидела — мама мне всё про вашу свадьбу рассказала, как ты там в костюме потел. А Вале она молчит. Думай, Саш.
Что ответил Саша, я не слышу. Что-то гудит.
— Ну хорошо, хорошо. Я просто говорю. Думай.
Отбой. Я стою с блендером в руке, блендер ещё тёплый, пальцам передаёт. Смотрю на свои руки. Пальцы короткие, ногти обрезанные под мясо, без лака, с одной стороны заусенец — опять. Это руки, которыми я её три года переворачиваю.
Лариса заходит. Помаду освежила.
— Валь, я побежала. Завтра клиентка в девять, сложное окрашивание. Маме привет.
— Привет.
— И это. Ну не драматизируй ты. Запах, ну что — старый человек, это нормально, я ж знаю.
Уходит. Каблуки по лестнице — цок-цок-цок. Я включаю блендер обратно. Ничего не решаю, ничего не думаю. Докручиваю до гладкого. Выливаю в банку. Банку — в холодильник.
***
Смена с двух до десяти. Касса номер три, у входа. Поло красная, с логотипом, бейдж «Валентина» криво висит, подтягиваю. Наташа, старшая, у окна администратора, кивает мне через зал. Ей пятьдесят, у неё муж после аварии не ходит, на ней двое. Мы с ней по-особому друг друга понимаем — не говорим ни про что, просто смотрим.
Вечер, часов семь, очередь. Пенсионеры с кефиром, «Дошираки», батоны. Бабка передо мной роется в сумке.
— Девушка, вот чеки у меня старые, я думала карта тут, нет — это аптечный.
— Бабуль, не торопитесь. Продукты пока отставим.
Арбуз — код восемьдесят три. Картошка — семьдесят пять. Руки сами.
В десять вечера, как закончили, я подошла к Наташе. Она сверялась с кассой.
— Наташ. Я ложусь в больницу. С третьего. На три недели. В кардиоцентр.
Не оборачивается, пишет:
— Иринку на твою?
— Ставь.
— Давно пора, Валь.
— Давно.
— Ложись.
Больше ничего. Я пошла в подсобку, сняла поло, повесила на плечики. Свою кофту надела. Вышла на улицу. Воздух густой, тёплый, тополиный пух ещё по бордюрам висит — в этом году долгий. До дома двадцать минут пешком.
***
Я пришла в десять сорок пять. Свекровь не спит. Памперс на ночь, клеёнка, капли, последняя таблетка за сутки — почти полтора десятка у неё по часам, считать утомилась. Душ пять минут, халат. Волосы мокрые. Села на табурет в коридоре, телефон в руке.
Набрала Ларисе. В трубке — фен, смех, чьё-то «Ирусь, ну не егози».
— О, Валь. Чего поздно-то? Я уже бегу, закрываемся.
— Лар, подожди. Я быстро. Я ложусь в больницу на три недели. С третьего.
— Ты чего? Какая больница.
— На обследование. Давление, Лар. Кардиолог отправил.
— Ну, Валь, ну это ты сама себя. Попей мелиссы, у меня в салоне клиентка ходила — сто восемьдесят на сто двадцать, и ничего, жива.
— Лар, я ложусь. Маму надо забирать. Или ко мне приходи сидеть — как удобно. Памперсы я закупила на месяц, шесть упаковок, в кладовке на верхней полке. По пачке на пять суток. Лекарства расписала по часам на листе. На холодильнике, магнитом. Каждые два часа ночью переворачивать, Лар, слышишь? В час тридцать, три тридцать, пять тридцать.
— Валь, ну не нагнетай.
— Ключи в зелёной мисочке на тумбочке в коридоре. Саша на рыбалке, вернётся двадцать четвёртого. Артём в Крыму с Катей. Завтра в восемь уеду. Смена моя последняя — с двух до десяти, оттуда домой, в восемь такси.
— Валь, ты серьёзно? Чего ты меня только сейчас спрашиваешь?
— Я не спрашиваю, Лар. Я говорю.
Пауза. Фен, чей-то смех на той стороне, и ещё — шуршание пакета, Ларисин рот, жующий что-то.
— Ну хорошо, Валь. Хорошо. Разберёмся. Я ж говорила — отдай её мне на неделю, я всё разрулю. Ты просто не умеешь распределять, у тебя всё на себе.
— Ну вот и разрулишь.
— Валь, ты только не обижайся. Я по-человечески.
— Я не обижаюсь, Лар. Я ложусь.
Кладу. Сижу на табурете. На кухне капает кран. Что-то я давно про него Саше, он всё прокладку не поменяет.
Сижу и думаю одну вещь. Давление у меня есть, это правда. Но его можно и так попить, таблетками. Ложиться — не обязательно. А я ложусь. И кардиологу завтра скажу: да, голова кружится. Да, сердце колотится. И меня положат. И Лариса пусть подумает.
Саше не сказала. Артёму не сказала. Пусть.
***
Лист я писала за три ночи до. Тетрадный, в клетку, шариковой синей. Слева — время: 6.15, 10.00, 13.00, 18.00, 22.00, 23.00. Справа — препарат и доза. Конкор, лозап, амлодипин, аспирин кардио, метформин, омепразол, мексидол, витамин Д, капли в ночь. Ещё пара — по симптомам. Против двух подчеркнула волнистой: «ПОХОЖИ, НЕ ПЕРЕПУТАТЬ. Утром — одна. Вечером — другая. Разные блистеры». Снизу: «Переворот каждые 2 часа ночью — 1.30, 3.30, 5.30. Памперс ночной — толстый, дневной — тонкий. На крестец — пелёнку свёрнутую. Левомеколь — если покраснеет». Проверила трижды. На полях — телефон терапевта, полностью.
Прикрепила к холодильнику магнитом-подсолнухом из Крыма, Артём привозил. Памперсы в кладовку, пелёнки туда же, левомеколь на тумбочку к свекрови, детский крем рядом. Ключи в зелёную мисочку.
Села у кровати. Свекровь посмотрела на меня — глаза ясные, она сегодня в ясном дне.
— Валюш. Езжай. Тебе надо.
— Я на три недели, мам. Лариса будет. Саша с рыбалки вернётся двадцать четвёртого.
— Ездий, Валюш.
Она мне правой рукой сжала пальцы. Слабо, но сжала. Я посидела так минуту. Потом встала, поцеловала её в лоб. Лоб сухой, тёплый.
Такси в восемь. Сумка собрана: халат, тапки, щётка, две книжки из библиотеки («Лавр» и детектив какой-то, название не глянула), телефон, зарядка. Больше ничего. Что брать в больницу — медсестра знает.
***
В палате нас четверо. У окна — Нина Фёдоровна, семьдесят два, давление, муж у неё лежачий, за ним невестка. На тумбочке у неё очки в розовом футляре, кефир, книжка, иконка Николая Чудотворца. В углу — Света, сорок пять, гипертоническая, худая, нервная, в шлёпках-мыльницах. И Надя, тихая, всё вяжет что-то.
Врач, Сергей Николаевич, сорок пять, лысоватый, говорит без жалости — я таких люблю, по-своему.
— Валентина Сергеевна. Гипертония второй степени, систематический недосып. Холтер на сутки, УЗИ сердца, ЭКГ в покое и с нагрузкой. Советую плановое обследование не пропускать. Вам надо выспаться.
— Посплю.
— Не иронизируйте.
— Я не иронизирую.
Ночью я заснула в одиннадцать и открыла глаза в шесть. Будильник не звонил — я его не ставила. Я лежала и смотрела в потолок. Потолок белый, с трещиной от люстры в угол. Я лежала и ничего не делала. И это было — не знаю. Непривычно. Я встала, пошла в коридор. На подоконнике у сестринского поста сидела молоденькая медсестра, Таня, листала телефон.
— Ой, вы куда?
— В туалет.
— Валентина Сергеевна, давление?
— Нормально.
Вернулась. Легла. Уснула снова. В восемь принесли завтрак — кашу, хлеб с маслом, чай. Я ела и думала одно: странно, что никто не встаёт рядом со мной. Ни в час тридцать, ни в три тридцать. Никто.
Вечером Нина Фёдоровна, у окна, с кефиром, сказала — не глядя:
— Ты когда вернёшься, там всё будет как было, увидишь. Уходят с извинениями — возвращаются с претензиями.
Я хмыкнула. Не ответила. Подумала: у меня своя Ларка, не тебе меня пугать. Но вслух — нет.
***
На третий день позвонила Лариса. Я в коридоре, у окна, с телефоном.
— Валь. У мамы на крестце пятнышко. Красное. Я повернула — заметила.
— Большое?
— С пятак. Чуть больше.
— Пальцем надави. Отпускает — белеет?
Пауза. Слышу, как она у кровати, щёлкает чем-то — зажигалкой, что ли.
— Нет. Не белеет.
— Лар, это пролежень. Первая стадия. Ты её ночью сколько раз переворачивала?
— Ну… в пять встала. Раз.
— Каждые два часа, Лар. Ночью тоже. В час тридцать, в три тридцать, в пять тридцать. По будильнику.
— Валь, я не встаю по три раза за ночь. Я так не могу.
— Теперь можешь. Левомеколь на тумбочке. Мажешь три раза в сутки. Под крестец — пелёнку свёрнутую, чтобы давление с кости ушло. Двумя руками переворачивай. Правую — под крестец, левую — под плечо. И от себя, не к себе. Спину угробишь.
— Погоди, я запишу. Левомеколь. Пелёнку. Три раза.
Слышу — на том конце ручка скрипит. В голосе у неё впервые нет того лёгкого смешка сверху.
— Валь. А если не пройдёт?
— Пройдёт, если переворачиваешь. Стадия первая, это ещё не рана. Запустишь — будет рана.
— Поняла.
— Не кремом. Детским не мажь. Левомеколь — это антибиотик.
— Угу.
Отбой. Я стою у окна. Во дворе кардиоцентра тополь, пух по асфальту катается комками. Я думаю: крестец. Я ей сейчас слово «крестец» сказала. Она его ни разу в жизни не говорила. У меня это слово — вот тут, в руках. Я им живу.
***
Через два дня — Саша позвонил. С рыбалки, связь плохая, его голос плывёт в трубке, то громче, то глуше.
— Валь. Лариска ревёт. Мать в больнице.
— Что случилось.
— Лекарства перепутала. Давление упало. Скорую.
— Где мать.
— В городской десятой, в кардиологии. Откачали, говорят, лежать неделю. Я к ним еду. Ночью поезд.
— Езжай.
— Валь.
— Что, Саш.
— Ну как ты там.
— Нормально, Саш. Ложусь спать.
Я легла. Не спала до двух. Потом заснула. Потом в три тридцать открыла глаза — и вспомнила: я не встаю. Ночью. В три тридцать. Не встаю. Свекровь где-то в городской десятой на боку, которую мужик-медбрат с ночной смены перевернёт, если вспомнит. Или не перевернёт. Я перевернулась на свой бок и уснула.
Потом мне рассказали. Лара дала две «конкора» утром — перепутала с амлодипином. Они в похожих упаковках, обе белые, маленькие, я ей волнистой подчёркивала. Она не посмотрела. Через сорок минут — давление семьдесят восемь на сорок восемь, пульс сорок два, холодный пот, свекровь белая, губы синеют. Лариса вызвала скорую. Скорая приехала через тридцать минут. Капельница в машине, в приёмном — ещё, в кардиологии откачали за ночь. Свекровь не умерла. Ослабла. Через неделю вернулась домой.
Я это в больнице узнавала по частям — по звонкам, по обмолвкам Саши. Нина Фёдоровна только кивнула:
— Говорю же.
Я не ответила. Думала: если бы я не легла — у неё бы не упало давление. Лара не перепутала бы. Свекровь бы не лежала в городской десятой. Это я виновата? Или это Лара виновата? Или это свекровь такая старая, что ей всё равно пора? Или это просто жизнь такая.
Подумала, подумала. Потом не стала думать. Я в третий раз за тридцать лет взрослой жизни лежу в больнице. Я в больнице. У меня давление. Врач сказал — не пропускайте обследование. Я не пропускаю.
***
Дни с десятого по четырнадцатый. Я через Сашу знаю: Лара спину сорвала — на пятый день, когда свекровь одной рукой приподнимала. Два дня лежала рядом со свекровью на раскладушке, обе стонали в разных тональностях. Потом через знакомую парикмахершу нашла сиделку — Зинаиду из Касимова, шестидесяти лет, восемнадцать лет с лежачими. Две с половиной тысячи в сутки. Тётка хорошая, я с ней не работала, но слышала от наших, с отделения.
Зинаида приехала, три дня отработала чётко. На третье утро — уволилась.
Саша потом в августе пересказал — как было. Лара с утра орёт на мать: «Ты что меня Зинаиде сдаёшь? Ты что ей жалуешься? Я тебе — враг, что ли?» Свекровь плачет беззвучно, у неё слёзы не текут, а так стоят в глазах, не сморгнёт. Подбородок дрожит. Зинаида в дверях — сумка собрана, платок завязан.
— Лариса Ивановна. Я восемнадцать лет с лежачими. Мне ваша свекровь третий день говорит: «Зинаид, ты к Валюше добрая будь, сноха у меня святая». А вы на мать орали. Я здоровье сберегаю. У вас не сберечь.
Взяла свои семь с половиной тысяч за трое суток. Пятьсот сверху Лара ей дала — «за нервы». Зинаида ушла.
Лара мне потом в августе сказала: вылетела за три недели на семнадцать тысяч. Сиделка, такси в больницу и обратно, срочные лекарства, которых не хватило. Сказала со смешком — но в глаза мне не посмотрела, на край стола.
Лара осталась одна. Свекровь в квартире, слабая после больницы. Спина у Лары болит, она по квартире боком ходит. В квартире — запах. Не страшный, но такой, который бывает, когда памперс вовремя не сняли, а клеёнка под ним влажная. Блендер она открыть не может — винт разболтанный, надо прижать и провернуть. Но это я уже потом увидела.
Саша прилетел с рыбалки на неделю раньше. Обещал двадцать четвёртого — приехал семнадцатого. Вошёл в квартиру, сумка с рыболовными снастями — прямо в коридор, не разобрав. Лара на раскладушке. Мать — на боку, которой не надо, на левом, на парализованном. Саша молча перевернул её обратно. Сел у кровати. Посидел. Мать посмотрела на него и сказала:
— Сашк. Валюша где.
— В больнице, мам. На обследовании.
— А я ж к ней хотела.
— Мам. Она скоро.
Потом встал. Пошёл на кухню. Сел за стол. На холодильнике — мой лист в клеточку, магнит-подсолнух. Лист прожелтел от кухонного пара, в углу загнулся. Саша его читал. Трижды. Потом молча лёг на раскладушке в маленькой комнате.
Так они дожили до моего возвращения.
***
Двадцать четвёртое июля. Такси до подъезда. Я выписалась в одиннадцать, эпикриз в сумке. Гипертония второй степени. Препараты — те же, что у свекрови, часть. В «Пятёрочку» через три дня.
Саша у подъезда. Без слов. Взял сумку. Пошёл впереди. Я за ним. На лестнице — варёной капустой, соседка справа готовит. Дверь открыл сам. Я вошла.
В квартире чисто. Пол протёрт. Линолеум у кровати свекрови — всё такой же, серый, его не протрёшь. Свекровь на спине, ровно, подушки под плечи сложены правильно. Лицо спокойное, но осунувшееся — после больницы похудела ещё, скулы острее, на виске жилка бьётся. Глаза припухшие.
Лара сидит на стуле у кровати. Держит мать за руку. Правую. Молча. Я вошла — она встала. Прошла мимо меня в коридор. Обувь надевала долго — сандалии, ремешок не затянуть, присела на банкетку, пальцы от спины не слушаются.
На пороге обернулась:
— Валь. Ты прости.
Больше ничего. Ушла. Каблуков нет — сандалии, шлёп-шлёп по лестнице.
Я села у кровати. Свекровь посмотрела на меня и всё. Правой рукой взяла мою руку. Сжала. Сильнее, чем раньше. Я сидела так. Слышала, как на кухне Саша что-то переставляет, чайник щёлкнул, вскипел, щёлкнул обратно.
В подъезде я потом столкнулась с соседкой Галиной, с третьего этажа, она с пакетом шла из «Магнита».
— Вернулась? Сашка твой третий день из аптеки с пакетами ходит. Я в пятницу встретила — он с провизоршей разговаривал, «какие на ночь». Записывал прямо в телефон.
— Да, — говорю. — Спасибо, Галь.
— Ну вернулась и вернулась. Раису Тимофеевну с праздником потом поздравишь.
Пошла. Я тоже пошла — домой, где и стою.
***
С августа всё пошло другое. Саша взял на себя ночь. Будильник — у него. Ставит на час тридцать, три тридцать, пять тридцать. Встаёт. Слышу сквозь сон, как переворачивает мать — шорох клеёнки, её «ох», его тихое «мам, сейчас». Не встаю. Сплю.
Сиделку наняли ту же Зинаиду — через ту же парикмахершу. Будни, четыре часа, с десяти до двух, пока я не ушла на смену. Тысяча в смену, двадцать в месяц. Саша платит из своих. Один раз сказал, на кухне: «Валь, это я плачу. Ты не считай». Я не считаю.
Памперсы теперь он покупает. В аптеке «Апрель» на углу. Возвращается с пакетом, ставит в кладовку, молча. Один раз я у него спросила:
— Ты какие взял?
— На ночь — толстые. «Тена», эль. Провизорша сказала.
— Хорошо.
Всё.
Лара приезжает раз в неделю. По субботам. Привозит то пельмени из «Стерлинга», то яблоки со своей дачи, то творог в пергаментной бумажке с рынка. Садится у кровати. Берёт мать за руку. Сидит час. Говорит мало. Мать на неё смотрит, гладит правой рукой по тыльной стороне её ладони — туда-сюда, как будто утюжит. Раз в месяц, уходя, Лара мне в коридоре говорит:
— Валь. Спасибо.
Сухо. Без слёз. Как расплачивается.
— Лар.
Больше ничего. Уходит.
Артём приехал двадцать девятого июля, загорелый, чужой. Потянулся обнять — я отстранилась, не рванула, отодвинулась. Понял. Сел у бабушки. Она правой показала: сядь. Сказала: «Тёмка, дед твой тоже был высокий». Сидел час. Потом на кухне: «Мам, прости». Я: «Ешь суп». Ел.
Сентябрь, октябрь, ноябрь. Декабрь. Свекровь слабее, ест всё меньше, крошечными ложками, кисель да пюре. Иногда путает Сашу с его отцом — зовёт «Ваня». Мы не поправляем.
В феврале на балконе сугроб по пояс. Саша разгребает в субботу. Я на кухне, чай пью.
В середине марта было так. Ночь. Я спала. Будильник у Саши не позвонил — он сам проснулся в три тридцать, по телу уже. Вошёл к матери. Перевернул с левого бока на правый — мягко, двумя руками, как я его научила. Она выдохнула «ох». Он подоткнул пелёнку. Вышел.
Утром — не проснулась. Лежала на правом боку, как он её положил. Губы чуть приоткрыты. Ещё тёплая. Он тронул её за плечо — не отозвалась. Потом подождал. Потом пошёл ко мне.
— Валь. Мама.
Я встала. Пошла. Посмотрела. Пощупала сонную — ни под пальцами, ни на запястье. Я медсестра, я знаю, как проверяют.
— Саш. Она ушла.
Он сел на край кровати. Положил руку ей на плечо. Сидел минут десять. Потом пошёл звонить — в скорую, в ритуальное, Ларе. Я переодела свекровь — в голубую ночную сорочку, которую она любила, с мелким цветком. Причесала. Сложила руки. Всё.
Хоронили на Скорбященском. Лара стояла с дочерью Аней, приехала из Воронежа, обе в чёрном, обе молчали. Лара мне на кладбище только одно сказала: «Валь». И всё. Я не ответила.
Девять дней — к концу марта, снег ещё не сошёл, грязный, серый. Поминки в кафе у автовокзала, зал на пятнадцать человек. «Рязанское застолье». Столы сдвинутые, скатерти белые, крахмальные. Кутья, блины, кисель, водка в графине, минералка, компот в кувшинах. Гранёные стаканы — для воды и компота, рюмки — для водки. Я в косынке тёмно-серой. Саша в сером костюме, в плечах узковат, последний раз надевал на свадьбу Артёма.
Собрались все. Саша, я, Артём с Катей, Лара с Аней, Галина из подъезда, Костя с Лёней с «Рязсельмаша». Зинаида пришла в белом платке, перекрестилась у дверей, села с краю.
Помянули. Съели кутью. Молчали. Потом Саша встал — он первый должен, сын. Сказал:
— Мама у меня была. Восемьдесят три года. Я вам спасибо всем.
Сел. Все подняли рюмки. Выпили. Не чокаясь.
Я сидела, стакан с водой в руке, гранёный, тёплый уже от ладони. Отпила половину раньше, остальное не пила. Держала.
Лариса встала второй. Я не ждала. Она ни разу в жизни на поминках не говорила. Стояла, смотрела не на родню — в стол, в кутью, в изюм.
— Я скажу. Я скажу, вы послушайте. Моя мать прожила восемь лет сверх. Ей после инсульта три года давали. А она прожила восемь. Потому что Валя. Вот. Это всё, что я хотела сказать.
Села. Родня обернулась на меня. Я не кивнула. Не улыбнулась. Не сказала «спасибо, Лар». Не сказала ничего. Стакан в руке — держу. Тёплый.
Саша рядом. Он кладёт мне руку между лопаток. Ладонь тёплая, тяжёлая — всей тяжестью. Сквозь платье, сквозь бельё — я её чувствую прямо на коже, на позвоночнике, на том месте, где у меня к концу смены всегда заломит.
Он держит. Пять секунд. Я дышу — один раз, выдыхаю. Он отнимает руку.
Я ставлю стакан на стол. Опускаю руку на колено. Поправляю косынку.
