Тамара поднималась на четвёртый пешком — лифт сломался ещё в понедельник, до сих пор висела бумажка «техника прибудет». На третьем у двери соседки из восемнадцатой стоял пакет с мусором, крупа просыпалась ей на коврик, к которому было прикреплено пластиковое «Добро пожаловать». Тамара коврик обошла. Ступеньки были в лужицах от натаявшего снега — кто-то поднимался до неё в больших сапогах. Семнадцатое января, к вечеру дали минус двадцать четыре, с двери тянуло снизу.
Она открыла свою. И сразу — в прихожей, у стены, — стоял короб из-под стиральной машины. Большой, набитый туго, с загнутыми клапанами. На широком боку, в самом верху, чёрным маркером, печатными: **МАМА, ЗИМА**. Почерк Анин. Она такими буквами когда-то тетради подписывала.
Тамара постояла. Сумку с плеча не сняла. В сумке были два мотка швейных ниток номер пятьдесят, тёмно-синих, — из ателье, Светке на юбилей вышивку сделать. И слоёное с рыбой из «Пятёрочки», последнее, ещё тёплое.
Из кухни пахло курицей в духовке. Голос Ани, негромко:
— Дим, ну поставь его к батарее, пусть подсушится.
Дима что-то ответил. Коротко. Не разобрать.
Тамара сняла куртку. Куртка отяжелела от мокрого снега у воротника, повесила на свой крючок — и только сейчас заметила, что её тёплого шерстяного платка на крючке нет. Вернее — есть, но перевешен на нижний, к сапогам. А на её место — Анин короткий пуховичок.
Ну ладно.
В ванной руки мыла долго. На полочке у раковины — Анин крем для рук, Димина электрическая щётка с чужой синей подставкой, тюбик пасты. Её, Тамарина, зубная щётка, синяя, с краю, как будто её только что подвинули — чтобы остальное влезло. Подвинула обратно, к центру.
Вытерла руки.
На кухню вошла. Аня стояла у плиты, в её, Тамариных, старых шерстяных носках в серо-белую полоску — Тамара их Мише когда-то вязала, давно. Над Аней пар. На самой Ане — мягкая домашняя толстовка с надписью на груди, шов у воротника разошёлся, швейным глазом Тамара это отметила.
— Мам, ты пришла. Я чайку. Сядь, поговорить надо.
— Я ужинать не буду, мне поздно.
— Да ты сядь.
Села. Аня налила ей из чайника, пакетик в кружку, пододвинула сахарницу. Дима сидел напротив, в телефоне, поднял голову.
— Тамара Ивановна, добрый вечер.
— Добрый, Дим.
Аня села сбоку. Локти на стол.
— Мам. Мы с Димой тут подумали.
— Ну.
— У Димки сестра через неделю приезжает. Лиза. Из Воронежа. На неделю примерно. Ну, точнее. Она с Пашей — они развелись там в декабре, я тебе говорила? — ну короче, она приедет переждать. К нам.
— Куда.
— Ну к нам. Сюда. У нас же две комнаты.
Тамара отпила. Кипяток, обожглась губой.
— Ань. Тут две комнаты. В одной вы. В другой я. Куда ты её денешь.
— Мам, ну я собственно об этом. Слушай. Мы с Димкой решили — знаешь, как правильно будет — ты на эту неделю пока у бабушки поживёшь. Ты всё равно к ней каждое воскресенье, она одна, ей хорошо будет. А мы тут Лизку положим в маленькой. Потом она съедет, мы всё вернём. И ещё — слушай, мам, правда — нам бы пора уже с тобой поговорить нормально. Мы же не на неделю всё равно. Ну то есть да, на неделю, но и вообще. Пора.
Тамара сидела ровно. В руке была кружка с синим цветочком — такую она покупала на рынке в двухтысячном, их было две, вторая откололась год назад.
— Что пора.
— Мам, ну. — Аня посмотрела в сторону Димы, Дима не поднял головы. — Ну мы уже год тут. Нам в мае начинать ипотеку. Ещё полтора ждать. Мам, слушай, вам же с бабушкой лучше будет. Она не умеет сама, ты сама всё время говоришь. Ты у неё воскресеньями сидишь полдня, всё равно. А ко мне будешь приходить, когда захочешь, у нас двери открытые. Ты пойми, мам, нам просто место надо. У нас вообще никаких углов. Мы как подростки ютимся.
— У вас восемнадцать метров, Ань.
— Мам, ну не в этом дело. Мы семья. Нам ещё ребёнка хочется. Ты же сама говорила, что внука хочешь.
Тамара поставила кружку.
— Вещи в коробке. Которые в прихожей.
— А. Ну да. — Аня улыбнулась, хорошо, с любовью, как будто хвасталась. — Я тебе собрала, чтоб не прыгать туда-сюда. Халаты твои положила, тапки, лекарства твои все с тумбочки. Косметичку. Чтоб ты просто взяла и поехала. Ну как мама.
— Как мама.
— Мам, ну ты чего. Я же тебе помогаю.
Тамара смотрела на Аню. Аня смотрела на неё — прямо, ясно, чуть устало, как человек, который сам с собой договорился и уверен, что делает хорошо.
Дима поднял голову.
— Тамара Ивановна, мы правда. Мы бы не. Но вот Лизка, и ипотека, и вообще. Мы как лучше хотели.
— Ну да, Дим.
— Вы не обижайтесь.
— Не обижаюсь.
Аня заметно выдохнула.
— Мам. Я знала, что ты поймёшь. Ты ж моя.
Тамара допила чай.
— Когда Лиза приезжает.
— В воскресенье вечером. Или в понедельник утром, ещё точно не решила. Но к следующей субботе мы с ней к родителям в Рязань поедем, то есть она максимум до пятницы. Ну ты поняла.
— Поняла.
Тамара встала. Кружку убрала в раковину. Не ополоснула.
— Я к себе пойду.
— Мам, а ужин.
— Не буду.
Аня сжала губы. Ничего не сказала.
Тамара прошла по коридору. Мимо коробки. У своей двери — у двери в маленькую, сейчас это была её дверь, её одиннадцать метров — остановилась. Зашла.
Села на край дивана. Диван этот стоял с Аниного детства. Она на нём теперь и спит — с тех пор как в мае прошлого года освободила большую.
Посидела минут пять. Потом встала. Из верхнего ящика комода достала блокнот — такой у неё для раскроя, в клеточку. Оторвала листок.
«Февраль:
Свадебное. Мерки вторая. Аппликации — среда.
Учительница, пальто, подкладка.
Светке — фартук.
Ботинки. Не «Рикеры», дешевле. Найти.
Юрист».
Последнее подчеркнула. Два раза.
Положила блокнот обратно.
Разделась. Свет выключила. В коридоре Аня с Димой ещё что-то говорили, потом включили телевизор. Что-то шумное. Тамара подтянула одеяло к шее. У неё всегда, когда что-то важное случалось, сначала было тихо.
Потом стало не тихо.
Лежала, считала. Миша умер в июне шесть лет назад. В ноябре, уже после похорон, Аня приехала на выходные — она тогда училась, в общежитии. Постояла в их с Мишей комнате, сказала: «Мам, ты одна теперь тут». Тамара тогда её обняла, сказала — я привычная. Аня плакала. Это было хорошо, что плакала.
Потом Аня устроилась на работу. Потом Дима. Потом свадьба, в сентябре позапрошлого. В декабре — Аня пришла: «Мам, мы снимали, дорого. Давай мы с Димкой к тебе. На полгодика. Ну или на год». Тамара сказала — ладно. Сама большую предложила: «Вам просторнее, вы молодые». Перенесла свою одежду, гладильную доску, машинку. В маленькую всё сложила. Думала — до лета.
Дима первую неделю спал на раскладушке, пока ждали новый диван из «Хоффа». Тамара ему по вечерам приносила чай, разговаривала — хороший, застенчивый, с отцом не очень, с матерью сложно. Ну вот, думала, и своего парня нашли.
Потом ипотека оказалась не «вот-вот». Потом Анины командировки. Потом осень. Потом Тамара в сентябре как-то сказала: «Ну, вы теперь тут, как дома». Дима тогда даже посмотрел на неё с благодарностью.
Потом… потом сама давала ключи от Мишиной машины, когда Диме надо было за мебелью. Потом сама перестала заходить в большую — Аня как-то сказала «мам, мы спим», и Тамара без стука перестала совсем. Потом стирка — Аня начала стирать отдельно. «Мы свою, мам, не мешаемся». Потом холодильник: две полки у них, две у неё. Потом воскресенья к Анне Петровне стали длиннее. Потом Тамара начала субботние смены в ателье брать — в субботу ей дома как-то не получалось. Негде было быть.
Ну вот. А теперь коробка.
Уснула в третьем часу.
*
Утром встала в полседьмого. Умылась, оделась. Чайник поставила тихо. Аня с Димой ещё спали.
На кухне сидела в темноте. Есть не хотелось. Съела половинку слоёного — того, что вчера так и не разогрели.
В восемь без пятнадцати — сборы, куртка, сапоги. У двери опять — коробка. Не сдвинулась. Никто за ночь не тронул.
Тамара присела на корточки. Открыла клапаны.
Сверху — халаты. Два домашних, флисовых, и один тонкий, летний — зачем летний в январе. Под халатами — шерстяные носки стопкой, четыре пары. Тапки её коричневые с войлочной стелькой. Косметичка — тёмно-зелёная, Миша дарил на последнее её день рождения. В косметичке — тушь, помада, гигиеническая. Ещё ниже — коробка с лекарствами: «Конкор», «Омепразол», «Но-шпа», её мазь от спины. Пачка ваты. Паста. Ночной крем. Расчёска.
А под всем этим — на самом дне, свёрнутый пополам, — её старый клетчатый фартук.
Этот фартук ей мать сшила, когда Тамаре было пятнадцать. К Первомаю, они как раз на дачу собирались. Ткань — шотландка в крупную красно-синюю клетку, плотная, хорошая — мать её от старой юбки пустила. Карманы большие, на левом — светло-серая заплатка, Тамара там лет в двадцать прожгла утюгом, мать сама и заплатку поставила, аккуратно, прямо в шов.
Тамара достала его. Подержала на ладонях. Ткань жёсткая в складке, с запахом — то ли её, то ли кухни, то ли тех сорока лет, что фартук с ней жил.
Фартук Аня положила в коробку, чтоб он поехал с ней к бабушке. Ну а как, ты же там готовишь.
Тамара встала. Фартук отнесла на кухню, повесила на спинку своего стула — туда, где он всегда висел. Коробку не трогала. Клапаны закрыла.
Вышла.
*
В ателье пришла в девять. Переобулась — пол подмели, тепло. Света уже сидела за машинкой, строчила полочку на пальто. Поздоровались.
— Том, тебя Марина Васильевна искала, она у примерки.
— Иду.
Пальто для Марины Васильевны, учительницы русского из школы номер четыре, заказывали в октябре. Подкладка с декабря застряла — не то везли, не то поставщика переставляли. Тамара проверила швы, застёжку. Всё хорошо.
В одиннадцать забежала Вера.
— Том.
— А.
— Ты телефон не берёшь.
— В режиме.
— Я тебе с утра писала — у Ольги на той неделе окно будет, в среду в полвторого. Подойдёт?
Ольга — это Верина родня. Юрист. В юридической консультации на Советской, двенадцать.
— Подойдёт. Я после обеда отпрошусь.
— Я ей скажу. А с чем к ней?
Тамара помолчала. У Веры в ателье все всё рассказывали — Вера держала, не передавала, но всё равно.
— Квартирное.
— А. Ну иди. Ты с Ольгой поговори нормально, она у меня дело делает.
— Хорошо.
Вера ушла к себе за перегородку.
В обед Тамара позвонила Анне Петровне.
— Том, это ты. Ась?
— Это я, мама.
«Мама» — Тамара так её звала после смерти Миши. Раньше — «Анна Петровна». Потом как-то поменялось.
— Ты в это воскресенье?
— Мам, я в это — да. Но слушай. Ты там как.
— Нормально, Том. Холодно. Батарея еле. Я во флисовом.
— Я приеду, прогрею обогреватель. А. Мам. Аня тебе звонила?
— Какая Аня, моя?
— Моя Аня, твоя внучка.
— Ох, Том. Давно не звонила. На Новый год поздравила, да.
— Мам, ты если что, не бойся, скажи мне. Она не говорила, что я к тебе переехать хочу?
— Что-то. — Анна Петровна помолчала. Она плохо слышала, и когда плохо слышала, помалкивала. — Ты ко мне хочешь?
— Я нет, мам. Я у себя. Я просто спрашиваю, если вдруг Аня.
— Том, ты дом не бросай. Ты свой дом держи. Ко мне приезжай в воскресенье, суп сварю.
— Ладно.
Положила трубку. Посидела. Света из-за перегородки крикнула — Том, тебя на примерке ждут.
— Иду.
*
Среду она прошла в тумане — заказ, примерка, строчка. В полвторого отпросилась, поехала на Советскую.
Юридическая консультация занимала две комнаты на первом этаже жилого дома. Вывеска скромная, на окне — «Юрист. Консультации. Договоры». Внутри пахло бумагой и отоплением. Ольга Викторовна, лет сорока пяти, с короткой стрижкой, очки на цепочке — как у Тамары, тоже. Что-то общее у них в спине — обе сидели прямо, как женщины, которые держат осанку.
— Тамара Ивановна. Садитесь. Чай?
— Не надо.
— Ну расскажите.
Тамара рассказывала минут двадцать. Без надрыва. По фактам. Квартира на ней, куплена с покойным мужем, оформлена на неё. Дочь с мужем живут фактически год, не прописаны. Сейчас хотят её «временно» переместить к свекрови, провести ремонт, занять её комнату под детскую.
Ольга Викторовна слушала. Писала на листке.
— Значит так. Квартира ваша, собственность единоличная — выписка из ЕГРН есть, свидетельство?
— Есть.
— Дочь и зять прописаны где-то ещё?
— Дочь у меня была прописана, но она выписалась, когда замуж выходила, — к нему, к мужу, у его родителей в Рязани. Зять там же прописан.
— Пока они у вас не прописаны — они не члены вашей семьи по жилищному законодательству, это важно. Фактически — жильцы. Юридически — без оформленных оснований.
— Так.
— У вас варианты. Первый — попросите их уехать, они откажутся, идёте в суд, долго. Второй — оформить отношения письменно. Договор безвозмездного пользования комнатой или договор найма. Я бы советовала найма — даже если плату возьмёте символическую, он чётко фиксирует: в комнате живут наниматели, вы — наймодатель. Это сразу ставит всех на место. Если не будут платить — это основание.
— Они заплатят.
— Может, и нет. Неважно. Главное — статус. Что они живут с вашего согласия, в одной комнате, по договору. В другую комнату, в коридор — они уже просто так не зайдут.
— Сколько за комнату.
— Какая?
— Большая. Восемнадцать метров.
— На рынке в вашем районе — за такую одну комнату в двушке — тысяч пятнадцать–восемнадцать. Плюс коммуналка пополам. Я бы написала пятнадцать и коммуналка пополам. Тариф рыночный. Они могут не соглашаться — но им некуда: либо подписывают, либо съезжают.
— Сделайте.
— С вас паспорт и выписка из ЕГРН. Я на месте составлю, пятьдесят минут.
— Я подожду.
Ждала в коридоре. На стене — календарь с котом, на столе у секретаря — стопка папок. Тамара сидела, смотрела в пол. Внутри ничего не было. Не страха, не злости. Работа — как крой. Сначала выкройка, потом ткань, потом ножницы.
В полчетвёртого вышла с договором. Две копии, в прозрачной папке. Тысяча четыреста — за консультацию и составление. Оплатила карточкой.
На улице было минус двадцать. Она до остановки шла пешком, пальцы в перчатках неметь начали. Маршрутка ехала полчаса — пробка у «Пятёрочки», авария. Дома была в шесть.
*
В прихожей — коробка. Всё там же.
Аня на кухне резала курицу. Дима в большой — работает, слышно, клацает клавиатура.
— Мам, поздно ты.
— В консультацию зашла.
— Куда.
— К юристу.
Аня подняла нож. Посмотрела.
— В смысле.
— В прямом. По семейному вопросу.
Аня медленно положила нож на доску.
— Мам. Ты чего.
— Садись. Димку позови.
— Мам…
— Ань, позови Димку. Я два раза повторять не буду.
Аня пошла. Тамара достала из сумки папку, положила на край стола. Сняла куртку. Вымыла руки. Фартук со спинки стула сняла, надела. Это было без смысла, но ей так было привычнее — в фартуке.
Пришла Аня, за ней Дима в домашних спортивных. Встали оба.
— Садитесь.
Сели. Аня вплотную к Диме.
Тамара открыла папку. Достала два экземпляра. Положила один перед Аней, другой себе под локоть.
— Это что, — сказала Аня.
— Это договор. Ты прочитай.
Аня взяла. Начала читать. Дошла до первого абзаца. Посмотрела на Тамару.
— Мам, это что?
— Договор найма комнаты. Вы занимаете большую. Восемнадцать метров. Я вам её сдаю. Пятнадцать тысяч в месяц, коммуналка пополам.
Тишина. Дима почесал лоб.
— Мам, ты… ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Мам. — Аня заулыбалась нервно. — Мам, это ты так… шутишь? Ну ты даёшь вообще.
— Аня.
— Нет, мам, ты подожди. Ты мне предлагаешь… ты мне, своей дочери, предлагаешь платить тебе за комнату, в которой я с детства жила? В квартире, которая… ну она твоя, я понимаю, но это и мой дом тоже. Ты меня в жильцы записываешь?
— Я тебя не записываю. Хочешь — подписывай. Не хочешь — не подписывай.
— А если не подпишу.
— Ищете съёмную. Я тебе в этом не враг. Денег на залог дам, если надо.
— Мам.
Дима заговорил.
— Тамара Ивановна, мы же думали… мы же с вами разговаривали. Мы же договорились насчёт Лизы.
— Мы ни о чём не договорились, Дим. Вы договорились, вы мне сообщили. А я сейчас сообщаю вам.
Аня откинулась.
— Мам, ты из-за коробки?
— Я не из-за коробки.
— Из-за того, что мы про бабушку предложили? Ну мам, мы хотели как лучше. Я правда думала, тебе там будет удобнее.
— Ань. Ты мне удобно сделать хотела?
— Да, мам. Ты у нас всегда всё тянешь, ты же. Я хотела, чтобы тебе…
— Ань.
— Что.
— Я тебя в понедельник слышала. На лестничной клетке. Ты по телефону с кем разговаривала. С Ксюшей, наверное. Ты говорила про ремонт в феврале и детскую в моей спальне. Батарея лучше.
У Ани сжалось лицо. На мгновение. Потом отпустило.
— Мам, я не так сказала.
— Ты сказала так. Я слышала.
— Я сказала, что если ты согласишься, то мы бы.
— Ты сказала — «мама съедет».
Аня молчала.
— Мам, я. — Аня наклонилась. — Я же мечтала. У нас с Димкой. Мы же хотим. И вот ты одна в квартире, две комнаты, а у нас только угол. Ну я же тебе дочь. Ну почему ты не можешь просто…
— Не могу.
— Почему.
— Потому что это мой дом, Ань. Я в нём хочу быть хозяйкой. Не быть, когда захочется. А вообще.
— Ты и так хозяйка.
— Нет. Я так — тенью. Я в большую два месяца не заходила. Я свою половину холодильника ищу. Я фартук свой в коробке нашла.
— Мам, ну я хотела…
— Аня. Я не обижаюсь. Вот ты пойми — правда не обижаюсь. Я просто делаю.
Дима прокашлялся.
— Тамара Ивановна. А если мы, ну, не будем это подписывать, но и не будем ничего… ну как было.
— Дим, как было — уже не будет. Либо договор — и тогда вы мои жильцы и живёте дальше спокойно. И Лизу вашу, если на неделю, — пожалуйста, пусть приезжает, я её к себе в комнату на диван, у меня он раскладной, я на кухне на раскладушке. Один раз можно. Либо ищете съёмную к марту. У вас две недели подумать. Пятнадцатое февраля — крайний срок.
Аня заплакала. Тихо. Дима положил ей руку на плечо.
— Мам, ты жёсткая стала.
— Да, Ань. Стала.
— Ты раньше не была.
— Я раньше была, но незаметно.
Аня вытерла щёку тыльной стороной.
— Ну и ладно. Ну и ладно, мам. Мы подумаем. Ты не жди, что я подпишу.
— Не жду.
— Мы поищем съёмную.
— Поищите.
— А ты? Тётю Зою вселишь? Что ты делать будешь, когда мы съедем? Будешь тут одна?
— Как раньше, Ань. Я как раньше тут одна была.
Аня встала. Дима за ней. Пошли в свою комнату. Дверь закрыли плотно.
Тамара посидела. Фартук не сняла.
Встала. Второй экземпляр положила обратно в папку. Папку — в сумку, чтоб Аня не схватила, не порвала, не сделала с бумагой чего в сердцах. Свой экземпляр — тот, который подпишут или нет, — оставила на столе, под кружкой с синим цветочком. Ручку рядом. Чёрная, гелевая, её — такой делает пометки на ткани.
Потом пошла в прихожую.
Коробка стояла. Сдвинула на середину.
Открыла.
Выкладывала по одной. Халаты — на крючок в ванной, туда, где они всегда висели. Носки — в свой комод, в ящик. Тапки — под диван в маленькой. Косметичку — на полку в ванной, в её угол. Лекарства — в ящик кухонного стола, в аптечку, туда, где они всегда были. Расчёску — на её тумбу в маленькой. Крем — к зеркалу.
Пустой картон сложила. Коробки она складывать умела — в ателье ткани упаковывали, у неё всё отточено. Хрустнул один клапан, встал внутрь. Второй. Сложила пополам. Прижала. Картон стал плоским.
Взяла. Вышла на площадку. До мусоропровода в конце коридора. Хрустнуло ещё раз, когда прислоняла к стенке.
Вернулась. Дверь закрыла.
На кухню прошла. Достала курицу из духовки — Аня забыла, сверху начала пригорать. Отрезала кусок, положила на тарелку. Себе. Чайник поставила.
На столе лежал договор. Два листа, скреплены скрепкой. Ручка сверху.
На него не смотрела. Села, начала есть курицу — с рисом, Аня рис тоже сварила, в пароварке, весь вечер там стоял.
В большой было тихо. Минут через пятнадцать, наверное, — Тамара услышала, как Аня вышла. Прошла на кухню. Встала в дверях.
— Мам.
— Что.
— Курицу ешь?
— Ем. Тебе положить?
— Нет. Мам, я просто.
— Что.
— Я завтра с Димой поговорю. Мы, наверное, подпишем.
— Ну.
— Только ты не сейчас говори, ладно? Давай завтра.
— Не сейчас.
— Мам.
— А.
— Я не хотела, чтобы так.
— Я тоже, Ань. Я тоже не хотела.
Аня постояла. Потом пошла обратно.
Тамара доела. Тарелку убрала в раковину. Не мыла.
Пошла в маленькую. Легла. Диван скрипнул — за год продавился, надо бы новый.
Лежала. В голове — свадебное на пятницу, Светкин фартук, ботинки, договор, Вера, Анна Петровна в воскресенье. Пальто на подкладке.
Коробки не было.
Тамара закрыла глаза. Спала крепко — впервые за неделю.
*
На следующий день вечером договор лежал у неё на тумбе в маленькой. Подписанный. С двух сторон — Анина роспись и Димина. И дата.
Тамара положила его в папку. Папку — в верхний ящик комода, рядом с документами на квартиру.
Подумала — надо будет сестре Зое позвонить, расспросить, как она. Но это потом.
Сейчас — Светке на фартук вышить «С юбилеем, Светлана Фёдоровна», нитками тёмно-синими. Фартук лежал на столе в ателье. С утра возьмётся.
А сегодня — спать.
Легла. Одеяло к подбородку подтянула. За стеной тихо работал телевизор у Ани с Димой. Негромкий, приглушённый.
Её дом, подумала Тамара. Её квартира.
Уснула.
