Галина открыла дверь, чтобы идти на работу, и наступила на что-то мягкое.
На коврике стояла спортивная сумка. Серая, с рваной молнией у плеча, с полустёртой биркой «Савельев С. В.», привязанной к ручке шнурком. Галина узнала её раньше, чем успела подумать. В этой сумке Сергей полтора года назад уехал к сестре.
Она стояла на пороге, в лёгкой куртке, с ключами в руке, и первое, что в голову пришло, — это во сколько у неё автобус. В 8:12. Она всегда выходила в 7:50.
Потом между этажами кто-то кашлянул.
Сергей сидел на подоконнике между её этажом и следующим, спиной к стене. Серое лицо, короткая стрижка — видно, что сам себе стриг. Старые кроссовки, зимняя куртка, хотя на улице уже апрель. Он встал, когда увидел её.
— Галь, — сказал он. — Ты куда так рано.
Сказал так, будто они виделись вчера вечером. Будто она сейчас ему ответит: «на работу, Серёж, у нас с девяти приём» — и он покивает.
Галина ничего не ответила. Придержала дверь, чтобы не хлопнула. Положила ключи в карман. Спустилась на три ступеньки, встала.
— Я тебе с вечера звонил, — сказал Сергей. — Ты телефон, наверное, на беззвучном.
— На беззвучном.
— Ну я и приехал. Думал, ты выйдешь — а я тут. Встретимся.
Он говорил с мягкой, извиняющейся интонацией, которой раньше у него не было. Раньше он говорил по-прорабски — коротко и чуть громче нужного. А сейчас — как человек, который заранее знает, что прощение будет.
— Я на работу, Сергей.
— Галь. Ну я же не с пустого приехал. У меня такое дело, — он хотел что-то сказать, но не досказал. — Ты не торопись. Пять минут.
Галина посмотрела на сумку у двери. Рваная молния у плеча — он её так и не починил тогда. Хотел взять новую, потом сказал, что «и так довезёт».
— Я опаздываю.
— Пять минут, Галь.
Она смотрела на него снизу вверх. На пролёт выше — банка с краской, которую жилец с седьмого поставил ещё зимой и забыл. На перилах — кусок скотча. В подъезде всё было так же, как год назад, и два года назад, и десять. Только Сергей другой. Похудел. И стрижка эта.
— Ну пять, — сказала Галина.
Она не собиралась открывать дверь шире. Это она знала твёрдо. Но и уйти сейчас на работу, оставив его на площадке с этой сумкой, — не могла. Не потому что жалко. Потому что знала: вернётся вечером — а он всё так же сидит на этом же подоконнике.
— У меня опять нашли, — сказал Сергей. — В феврале.
— Я знаю.
Он дёрнулся.
— Откуда ты…
— Мне Ленка звонила. Из поликлиники. Сказала, что тебя в марте на комиссию водили.
Ленка, бывшая коллега по регистратуре, работала в районной поликлинике в Тамарином посёлке. В конце февраля увидела Сергея в коридоре — не сразу поняла, кто это. Когда поняла — позвонила Галине. Вечером, тихо, как звонят про плохое. Галина тогда сказала «спасибо, Лен», положила трубку и минут десять стояла на кухне, не включая света.
— Ну вот, — сказал Сергей. — Я к тебе.
Галина молчала.
— Тома, — начал он. — Ты же знаешь, какая Тома. Ей тяжело.
— Я знаю, какая Тома, — сказала Галина. — Я её узнала полтора года назад.
Сергей сжал губы. На секунду он стал похож на себя прежнего — на того, кто умел быстро закончить неудобный разговор, хлопнув ладонью по столу. Но он не хлопнул. Только вздохнул.
— Галь, ну что было, то было.
В этот момент у неё завибрировал телефон во внутреннем кармане. Она достала, посмотрела. На экране — «Тамара».
Галина подняла трубку. Сама не знала зачем. Может, чтобы Сергей слышал. Может, чтобы самой услышать — а вдруг что-то изменилось.
— Галя, — сказала Тамара без «здравствуй». — Галя, он у тебя?
— Здравствуй, Тамара Петровна.
— Ну я же знаю, что он к тебе поехал. Вчера уехал. С сумкой. Галя, ты уже пустила?
— Пока нет.
— Ну пусти, ну что ты, в самом деле. Человек больной. Он тебе не чужой. Муж тебе. Одиннадцать лет прожили.
Галина молчала. Сергей смотрел на неё и тоже молчал.
— Галя, ты слышишь? — сказала Тамара. — Ну у меня сил нет уже, ну честно, у меня давление, у меня дом, у меня куры, я не тяну с ним. А у тебя — квартира, ты в городе, поликлиника рядом. Ты ему жена.
— Тамара Петровна, у вас на его имени машина и гараж.
— Ну и что.
— И то, что я не буду с этим сейчас разбираться, в подъезде.
— Галя, я по-родственному с тобой, по-родственному, — у Тамары голос стал ниже, тот самый, старший сестринский, твёрдый. — Мы в семье так не делаем. Ты его на улицу не выставишь. Не та ты женщина. Я тебя знаю.
Галине стало смешно. Именно «не та ты женщина». Полтора года назад, когда Галина приехала в больницу после операции и увидела, что Сергея забрали с вещами, Тамара ей сказала по телефону ровно то же самое. «Ну не та ты женщина, чтоб держать. Отпусти. Ему у меня лучше будет». И Галина отпустила. Не потому что разрешила. Потому что уже ничего не могла.
— Тамара Петровна, я на работу опаздываю.
— Ну Галь, ну я тебе говорю…
— Я работаю. У меня с девяти приём.
Нажала «отбой». Сергей смотрел на неё сверху, с подоконника.
— Она тебе названивает, — сказал он. — Не слушай. Она боится.
— Чего она боится, Серёж?
— Что я у неё останусь. Она же одна. Ей страшно.
Галина смотрела на его куртку — ту зимнюю, тяжёлую, на меху внутри. В этой куртке он и уехал в ноябре. И в этой же вернулся в апреле. Куртка не похудела.
— Тебе тоже страшно, — сказала она. — Я понимаю.
— Понимаешь?
— Понимаю. Я просто тебя не пущу.
Сергей опять сел на подоконник. Он так делал всегда, когда ему нечего было ответить. Когда прораба ловили на мелкой нестыковке, он садился куда придётся, лишь бы не стоять перед собеседником. Галине это когда-то казалось милым.
— Галь, ну посуди, — сказал он. — Я же не чужой. У нас же вон и в Карелию планировали. Кижи. Ты сама говорила.
— Мы с тобой в Кижи так и не съездили, Серёж.
— Ну так я и говорю. Поедем.
Галина промолчала. Они и правда когда-то откладывали на Кижи. У неё на счёте в банке лежало тогда тысяч сто пятьдесят. Эти деньги ушли в первые три недели после его госпитализации. Потом ушли деньги от продажи дачи. Потом кредит. Сначала шестьсот, потом ещё триста. Очередной платёж у неё был в прошлом месяце — тридцать две тысячи. Девчонки на работе тогда посмеялись: «Галь, ну ты теперь свободная женщина». Она кивнула. Пошла домой и заварила себе суп из пакета.
— Серёж, у меня кредит.
— Какой.
— Который я на тебя брала.
Он опустил глаза.
— Ты же мне его не показывала.
— Я не показывала. Я платила.
— Ну я не знал.
— Не знал, — сказала Галина. — Ну вот и не знай дальше.
Он сел поглубже. Не сразу ответил.
— Галь, я же не навсегда. Мне надо прописаться. В поликлинику встать. На лечение. Потом я…
— Ты у Тамары прописан.
— Был. Она выписала.
— Когда.
— В пятницу.
Галина на секунду перестала слышать подъезд. Она увидела, как они вдвоём — сестра и брат — сидят в пятницу вечером у Тамары на кухне. Тамара уже решила. Сергей ещё делает вид, что обсуждают. Тамара наливает ему чай — не по-злому, а потому что так привыкла. И говорит: «Серёж, ну я не тяну. Галине же тоже надо за тобой смотреть, она жена».
— Значит, в пятницу у вас всё решено, — сказала Галина. — А ты в субботу сумку собрал.
— Галь.
— Ты знаешь, что я сумку узнала? С молнией.
— Какую молнию.
— Ту, которую ты тогда не починил.
Сергей опустил голову.
В этот момент снизу скрипнула дверь лифта. Поднимались шаги. Медленные. Одна ступенька, вторая, передых. Галина знала — это Людмила Николаевна с шестого, она всегда до мусоропровода пешком, а обратно на лифте.
Людмила Николаевна остановилась на их площадке. Посмотрела на Сергея. Потом на Галину. В руках у неё был пакет с перегоревшими лампочками — она их всегда скапливала и относила в хозяйственный на утилизацию.
— Галь, — сказала Людмила Николаевна тихо. — Ты на работу?
— Иду, Людмила Николаевна.
Людмила Николаевна посмотрела на сумку у двери. На Сергея. Поставила пакет с лампочками на ступеньку.
— Галь, — сказала она. — Он мне там внизу сказал…
— Что сказал?
— Я, говорит, домой. Жена, говорит, заждалась. Чтоб я, значит, лифт ему придержала, он с сумкой. Я ему придержала.
Она замолчала. Сказала это осторожно, будто извиняясь, что передаёт.
— Ну, я просто передаю, Галя.
Сергей сидел неподвижно. Не смотрел ни на соседку, ни на Галину. Смотрел куда-то вниз, на собственные кроссовки.
Людмила Николаевна подождала секунду, подняла пакет, пошла вверх, к мусоропроводу.
— Спасибо, Людмила Николаевна, — сказала Галина ей в спину.
— Да ладно, Галь. Ты только не нервничай. У тебя давление прыгает, я помню.
Три года назад, в такую же весну, Галине стало плохо в подъезде, прямо у почтовых ящиков. Людмила Николаевна подняла ей сумку с пакетами и довела до лифта. Мерила потом давление своим тонометром у себя на кухне и записывала цифры на обратной стороне квитанции. С тех пор Людмила Николаевна про Галину помнила всё и никогда лишнего не говорила.
Галина стояла на лестнице. В одной руке — ключи. В другой — телефон. Сумка у двери. Сергей на подоконнике. И вот эта её «жена заждалась», сказанная чужому человеку в подъезде.
Она вспомнила, с чего полтора года назад начала вспоминать тот день.
День операции. Сергея взяли на семь утра. Галина сняла комнату у женщины в пятиэтажке через двор от больницы — маленькую, с узким раскладным диваном и холодильником «Саратов», который не выключался и гудел всю ночь. Галина в ту ночь не спала. В пять утра ей позвонил Сергей.
— Галь, — сказал он тогда голосом, в котором было плохо. — Ты не переживай. Если что, ты не переживай. Я всё нормально устроил.
Она тогда не поняла, что он имеет в виду. Подумала — он про страховку, про бумаги. Обрадовалась даже: значит, он спокоен. Сказала «Серёж, всё будет хорошо, ты только держись». И он держался. Операцию провели. Операция прошла. Галина потом полгода жила в этой комнате. Готовила ему на плитке то, что разрешали. Возила анализы через весь город. Платила сорок семь тысяч за месяц за эту комнату, потому что по-другому было нельзя.
Про «я всё устроил» она вспомнила позже. Когда Сергей уехал к Тамаре и забыл под подушкой в гостевой тонкую пластиковую папку. В папке лежала копия дарственной, заверенная у нотариуса в городе — в том самом городе, где он тогда лежал. Машина — Тамаре. Гараж — Тамаре. Дата — день операции. Галина тогда села на пол у кровати, папку не отпустила, сидела, пока не затекла спина.
После папки был месяц, который Галина вспоминать не любила. Она звонила Тамаре. Тамара трубку брала, но говорила коротко: «Галь, он отдыхает, не сейчас». Галина писала Сергею в переписке. Сергей отвечал «позже», один раз — «я сам тебе всё объясню, только не дави». А потом Галина увидела в ленте, как Тамара в соцсетях выложила фотку новой кухонной вытяжки — блестящей, из каких-то металлических пластин — и подписала: «подарочек от брата». В этот день Галина впервые поставила телефон экраном вниз на стол, как сегодня утром. С тех пор Сергею она деньги не клала. А до этого два месяца клала каждый вторник по пять тысяч — на карту, которую он сам когда-то привязал в своём приложении. По привычке клала. По тому, что привыкла.
А сейчас, на площадке, она просто смотрела на Сергея.
— Сергей, — сказала Галина.
— Да.
— Я не пущу. Ты понимаешь?
— Галь, куда я.
— Не ко мне.
Она прошла мимо него, поднялась на свой этаж, толкнула дверь — та была только прикрыта. Сергей встал. Галина подумала, что он сейчас шагнёт, попытается войти. Он не шагнул. Остался на подоконнике.
Галина вошла в квартиру. В коридоре на стене слева от входа висела её куртка на крючке. На соседнем крючке — пусто. Там зимой висела его. Теперь только крючок.
Она прошла в кладовку у кухни. Там, между старыми папками и банками с краской, стоял большой синий рюкзак с фирменной нашивкой строительной компании, где Сергей когда-то работал. Он сам этот рюкзак собрал в ноябре, полтора года назад. Сложил туда всё, что счёл своим: две пары обуви, старый ноутбук, папку с документами, рубашки. Потом сказал: «Галь, я рюкзак на балкон поставлю, заберу потом, сейчас не беру — мы ещё разберёмся». Не забрал. Она сначала не трогала. Потом перенесла в кладовку. Потом перестала замечать.
Она сняла рюкзак за лямку. Тяжёлый. На молнии бокового кармана висел брелок — красный мультяшный молоток, Сергей его взял на каком-то корпоративе у строителей и так и не снял. Галина смотрела на брелок и думала, что вот его и заберёт — и всё.
На кухонной тумбочке лежала папка с её бумагами. Галина открыла, вытащила один лист — копию справки из МФЦ о снятии Сергея Викторовича Савельева с регистрационного учёта по месту пребывания по адресу её квартиры. Справку она сделала год назад, когда поняла, что он не возвращается. Копию сняла в ближайшем копировальном. Это ей подсказала знакомая: «Галь, делай копии, потом пригодится». Вот и пригодилось.
Она взяла конверт, вложила копию. Взяла рюкзак.
Вернулась на площадку.
Сергей стоял. В руках у него был телефон, что-то набирал — наверное, Тамаре. Увидел рюкзак — положил телефон в карман.
— Это твой, — сказала Галина. — Ты его собрал. Он тебя полтора года ждал.
Поставила рюкзак рядом с сумкой. Сверху положила конверт.
— Здесь копия справки. Я сняла твою регистрацию в прошлом году. В поликлинику по моему адресу ты не прикрепишься. Пропиши тебя Тамара. Или иди в МФЦ по её адресу, если она тебя выписала. У них на сайте всё есть.
— Галь, — сказал Сергей. — Ну я же…
— Ты же что, Серёж.
— Ну мы же расписаны ещё.
— Мы разведёмся. Я исковое уже написала. В суд. Не понесла, руки не дошли. Теперь понесу. На той неделе.
Сергей молчал.
— Ты у нотариуса в день операции всё оформил, — сказала Галина. — Я узнала полтора года назад. Папку ты тогда под подушкой оставил.
Он посмотрел на неё. Ничего не сказал.
— Мне на работу, — сказала Галина. — В девять тридцать приём.
Повернулась. Зашла в квартиру. Закрыла дверь. Щёлкнул замок. Потом — второй. Потом она присела, задвинула нижнюю щеколду. Щеколду ставила сама, год назад, своими руками. Купила в строительном возле работы, принесла, привинтила четырьмя шурупами на саморезы. Кривовато вышло, один шуруп ушёл в сторону. Ничего, держит.
Выпрямилась. Куртка на ней. Ключи в кармане. Автобус в 8:12, она ещё успевает. Успевает, если сейчас пойдёт.
Пошла на кухню. Не потому что хотела чаю. Просто ноги сами понесли. На кухонном столе лежала коробка от новой электрической мясорубки. Вчера купила, после работы, в сетевом на окраине. Старую, ручную, мамину ещё, выбросила месяц назад. В коробке — сама мясорубка, ножи, гарантия, инструкция. Вчера только распаковала и оставила на столе.
Галина села на табурет. Взяла инструкцию. Страница открыта на «сборке шнека». Вчера она остановилась здесь.
Зазвонил телефон. На экране — «Наташа с работы». Наташа — молодой администратор, сменщица.
— Наташ.
— Галина Ивановна, вы где? У нас Вершинин на одиннадцать тридцать подтвердил.
— Я на подходе. Минут через двадцать.
— Хорошо. Тут просто у него ещё спросили, можно ли сегодня снимок.
— Скажи, можно. У нас после него в двенадцать окно в расписании.
— Ага. Спасибо.
Галина положила телефон. Посмотрела на инструкцию.
Зазвонил снова. Теперь — Тамара. Галина смотрела на экран, пока он не погас. Потом поставила телефон экраном вниз на стол.
Через минуту телефон звякнул ещё раз — это Тамара написала в переписке. Галина не стала переворачивать. Знала, что там будет. «Галя, ну как так можно». «Галя, ты не человек». «Галя, он твой муж». Все эти слова она знала наизусть. Слышала их от Тамары полтора года назад, когда ей же говорили, что нельзя «держать человека», что «ему у сестры лучше». Удобно у Тамары было: когда нужно — «ему у сестры лучше», когда не нужно — «он твой муж».
В коридоре было тихо. На площадке за дверью сначала тоже было тихо. Потом послышались шаги — тяжёлые, одной ногой. Сергей спускался. Он всегда так спускался — с ударом, с небольшой запинкой на площадке, где ковролин загибался.
Галина сидела на табурете. Слушала. Шаги дошли до третьего этажа, потом до второго. Потом хлопнула подъездная дверь.
Встала. Сняла куртку с крючка — зачем-то сняла, когда закрывала за собой дверь, и положила на табурет. Теперь надела. Взяла ключи. Проверила щеколду — пальцами, сверху вниз, как проверяют, закрыли ли газ. Щеколда на месте.
Вышла. Замок щёлкнул за спиной.
На площадке не было ни сумки, ни рюкзака, ни конверта. Только коврик. И след от сумки на коврике — чуть прижатый ворс. Галина переступила через след и пошла к лифту.
В лифте пахло кошачьей едой — кто-то с пятого держал двух кошек. Галина ехала вниз и думала не про Сергея. Думала, что на обратном пути надо зайти в сетевой за фаршем — проверить мясорубку. И позвонить Максиму — он в среду просил. И Ленке написать, спросить, правда ли Сергея на комиссию водили.
Максим позвонил сам, вечером.
— Мам. Папа Сергей не появлялся?
— Появлялся.
Помолчали.
— Ты его не впустила?
— Нет.
— Мам.
— Макс, — сказала Галина. — У меня всё нормально.
— Я могу приехать в выходные.
— Не надо. У Ромы же школа.
— У Ромы каникулы через неделю.
— Ну приезжайте через неделю.
Поговорили ещё — про Ромину учёбу, про Максимову жену Катю, про то, что у них в подъезде в Москве делают ремонт. Галина слушала, где надо — отвечала. К концу разговора почувствовала, что устала. И что это хорошо. Устала не от сегодняшнего, а просто как после обычного рабочего дня.
— Пока, мам.
— Пока, Макс.
Положила телефон. На столе так и лежала инструкция к мясорубке. Галина открыла коробку. Достала корпус, шнек, ножи. Помыла в раковине. Вытерла полотенцем. Собрала по инструкции — шнек, нож, сетка, гайка. Воткнула вилку. Нажала кнопку. Мясорубка загудела. Галина выключила.
На кухне стало тихо.
Она достала из морозилки пакет с куском говядины, который лежал там с прошлой недели. Положила оттаивать в раковину. Подумала, что утром можно сделать котлеты и забрать на работу в контейнере.
Перед сном прошла в коридор, ещё раз проверила щеколду. Нижнюю, ту самую. Щеколда задвинута.
Выключила в коридоре свет и ушла в комнату.
Утром вышла из подъезда в 7:50. На лавке у подъезда сидела Людмила Николаевна — ранняя, как обычно.
— Галь, — сказала Людмила Николаевна. — Ну как ты.
— Нормально, Людмила Николаевна.
— Ну и хорошо, — сказала Людмила Николаевна. — Ну и хорошо.
Галина пошла к остановке. Автобус подходил к 8:12. На этот она успевала.
