Таня уже битый час сидела перед зеркалом в ночной рубашке, печально смотрела на своё отражение, и томно вздыхала.
— Ты чего это, доча, вся извздыхалась? – не выдержала, наконец-то, мама.
После небольшой паузы дочка ответила:
— Да вот, мамочка, смотрю на себя и думаю — такая красота пропадает. Замуж хочется.
— Так, выходи.
— Так, не берут.
— Никто?
— Никто.
— Никто-никто?
Дочка подумала-подумала, и ответила:
— Ага.
— Так я тебе и поверила, — усмехнулась мама. — У нас в стране холостых мужчин — пруд пруди. Даже, вон, во дворе нашем – только выйди, свистни, и сразу толпа женихов сбежится.
— Мама, ну, что ты какая… — Таня недовольно поморщилась. — Зачем мне из нашего двора? Они все – какие-то не такие. Нет, мамочка, за любого мужчину я не пойду.
— Вот с этого и надо было начинать, – недовольно проворчала мама.
— С чего – с этого?
— А с этого. Сама замуж хочет, а предлагает себя не тем, кому надо предлагать. Хочет каких-то особенных. Которым жена и даром не нужна.
— Я, вообще-то, мамочка, никому себя не предлагаю! – беззлобно огрызнулась дочка. – Придумала, тоже.
— И зря! – парировала мать. — Как же ты тогда собираешься замуж выйти? Для любого товара всегда хорошая реклама нужна.
— Мам, ты что такое говоришь? – Дочка оторвалась от зеркала, и возмущённо уставилась на родительницу. — Какая ещё реклама? Я, тебе, что, товар, который на рынке?
— А как же? Конечно — товар. И уже – изрядно залежавшийся. Тебе уже – ого-го, сколько!
— Ну, мама! – капризно воскликнула Таня.
— Не мамкай! – сердито ответила мать. — Или ты хотела, чтобы тебя – всю такую серьёзную — просто так замуж позвали? Нужно же уметь себя продать.
— Чего?
— Того. Я когда на рынке яблоки из нашего сада продаю, у меня их — все до одного разбирают. Даже, которые с гнильцой, и те — уходят. А знаешь, почему?
— Ну?
— Потому что они у меня обязательно помытые на прилавке лежат, и от этого блестят натуральным, аппетитным блеском. И ты у меня, вроде, пока, ничего. Косметика не броская и приятная, и одеваешься красиво, когда ты не на работе. Только на лице у тебя, почему-то, постоянно такое выражение, как будто ты клопа разжевала. Вечно оно недовольное.
— А отчего мне быть довольной-то, мама? Замуж меня не берут!
— Сама виновата! Вот, скажи мне честно, тебе мужчины на работе комплименты делают?
— Ну, бывает.
— А ты — что?
— Я стараюсь не реагировать.
— Почему?
— Потому что я прекрасно понимаю, на что мужчины этими комплиментами намекают.
— И на что они намекают?
— На лёгкие отношения.
— А ты что, хочешь тяжёлых отношений?
— Мама, ты чего, не понимаешь? Мне же нужно, чтобы в меня ещё и влюбились! Хотя бы чуть-чуть!
— Да как в тебя влюбиться-то, когда ты на мужиков смотришь, как тля на садовода с распылителем!
— А как на них ещё смотреть? У них, у этих мужчин, в голове мысли сплошь развратные! Я же вижу!
— Да откуда ты знаешь про их мысли-то? Видит она, видишь ли… Ты что, к ним в головы заглядывала, к этим мужикам? Они ведь тебя, сами, небось, бояться, такую. Не знают, с какой стороны к тебе подступиться, вот и притворяются наглыми. А ты попробуй им улыбаться. Я вот, когда яблоки свои продаю, постоянно улыбаюсь. И поэтому люди, которые ходят вокруг меня, постоянно облизываются. Даже, если мимо проходят, потом возвращаются, и всё равно, мои яблоки покупают. И говорят – мы в ваши яблочки сразу влюбились. Они — как солнышки. А ты мужчинам себя как подаёшь?
— Что значит — подаю?
— Как ты им свою красоту преподносишь?
— Нормально преподношу. Достойно.
— Вот-вот. Я представляю, как они тебя за глаза называют.
— Как?
— Царевна Несмеяна. – Мать сердито вздохнула. – Даже на меня ты сейчас смотришь так, что мне плакать хочется. А надо, чтобы людям после общения с тобой улыбаться хотелось. Понимаешь меня?
— Мама, я не клоунесса, чтобы народ веселить. У меня немного другая профессия.
— А как же ты яблоки будешь продавать?
— Какие ещё яблоки?
— Свои яблоки! Которые тебе позарез продать нужно. Ещё немного, и сгниют они у тебя на прилавке, и останешься ты ни с чем.
— Мама, я тебя не понимаю!
— Вот-вот. – Мать тоже печально вздохнула. — А ещё – с высшим образованием. Тебе в мужья профессор какой-нибудь нужен, который уже подслеповатый, и твоего поминального лица сразу не разглядит.
— Фу, мама, какая ты… — Таня скривила лицо ещё сильнее. – Я к тебе со всей душой, а ты… Взяла, и обидела единственную дочку.
— Да уж… Обидишь тебя, как же… — опять усмехнулась мама. – Ты сама кого хочешь под статью подведёшь. А может тебе, Танечка, профессию сменить?
— Зачем это?
— А затем, что ты в своей прокуратуре, не только на мужчин, на всех людей стала смотреть как на преступников. А была бы ты какой-нибудь парикмахершей в мужском зале… Или, балериной…
— А лучше – продавщицей, да? – Таня сердито посмотрела на мать, потом встала, и начала переодеваться, облачаясь в форменный костюм. – Чтобы на рынке яблоки продавать, и всем улыбаться… — Она тяжело вздохнула. – Как же всё в этом мире неправильно устроено. Я на своей работе борюсь за гражданскую справедливость, а меня ни один мужчина оценить по достоинству не может. Это разве справедливо?
— Так ведь ты же их сажаешь!
— Кого?
— Мужчин.
— Но не всех же.
— А мне уже, чего-то, страшно становится, — хмыкнула мать. — Чует моё сердце, скоро ты на них так обозлишься, что всех до одного и пересажаешь. И тогда все женщины соберутся, и тебе тёмную устроят. Нет, не женская это профессия — прокурор… Ну-ка, Танька! Хоть разок улыбнись мамочке своей! Быстро!
— Некогда мне, мама, — хмуро сказала дочка и пошла в прихожую. – Пора идти. Буду к вечеру. Во сколько — точно не знаю. Сегодня опять будет такой тяжёлый день…
Таня ушла, и мама печально вздохнула.
— Ну, ладно… — пробормотала она. — Если замуж моя девочка захотела – то уже и это хорошо. Раньше-то она про замужество даже слышать не желала… А теперь… Значит, процесс пошёл. А если так, то… на любое яблоко – даже залежавшееся, покупатель всё равно найдётся. Главное – его подать хорошо.
