Зимняя рыбалка на налима: ночь, лёд, костёр и разговоры о вечном

Сергей Иванович Шевелёв налима уважал.

Не за мясо — хотя мясо у налима белое, слоёное, сладкое, уха из него — янтарная, с золотыми глазками жира. А за характер.

Налим — рыба ночная. Днём он спит где-нибудь под корягой, зарывшись в ил. А как солнце сядет, как опустится на лёд синий зимний сумрак — он просыпается. Выходит на охоту. Идёт на блеск. На звук. На игру.

Рыбаки говорят: налим — он глухой? А вот и нет. Он всё слышит. Он всё понимает. Просто живёт по-своему. Не как все.

За это Сергей Иванович его и уважал.

В ту зиму снега было мало. Лёд встал рано — в ноябре ударило, и река застыла чистая, гладкая, без торосов. Сверху присыпало снежком — и получился идеальный налимный полигон.

Сергей Иванович ждал этой ночи месяц.

Ждал, пока луна уйдёт. Пока вода подо льдом успокоится после январских оттепелей. Пока налим начнёт брать — не клевать, а именно брать, жадно, уверенно.

И вот — дождался.

— Пойдём сегодня, — сказал он за ужином.

Сын поднял голову от телефона.

— Куда?

— За налимом. Ночь сегодня — то, что надо. Ветер западный, давление падает. Он брать будет.

Павел посмотрел на отца с сомнением.

Павлу было двадцать шесть. Он жил в столице. Работал в логистической компании. Приехал на неделю — проведать, помочь по дому, отчитаться перед матерью. И уехать обратно — в свой мир, где всё понятно, всё по расписанию, всё под контролем.

— Ночью? На лёд? — переспросил он. — Пап, а смысл? Может, утром?

— Утром налим не берёт. Налим — он ночной.

— Ну… я как-то не готов. У меня и одежды нет.

— Одежду найдём. Мои валенки — тебе в самый раз. Тулуп старый — тоже.

— Тулуп… — Павел поморщился.

— А ты думал, налим тебя в офисной курточке ждать будет? — Сергей Иванович усмехнулся. — Налим, он, брат, уважение любит. И валенки.

Павел хотел отказаться. Уже открыл рот. Но посмотрел на отца — и передумал.

Было что-то в глазах у Сергея Ивановича. Какое-то ожидание. Не просьба даже — надежда. Так смотрят старые люди, которые давно привыкли, что им отказывают, но всё равно — на что-то надеются.

— Ладно. Во сколько выходим?

— В девять. Как стемнеет.

Вышли затемно.

Мороз стоял градусов под двадцать. Небо — чёрное, глубокое, всё в звёздах. Луна тонкая, как ноготок, висела над лесом. Снег скрипел под ногами.

Павел шёл за отцом в тяжёлых валенках, в старом тулупе, пахнущем овчиной и нафталином. За спиной — рюкзак с припасом. В руках — пешня. Отец впереди — в своей вечной ушанке, в таком же тулупе, с буром на плече.

Шли молча.

Река открылась не сразу. Сначала — чёрная полоса кустов. Потом — спуск. Потом — белое поле. Лёд. Огромный. Бесконечный. Уходящий в темноту.

— Здесь, — сказал Сергей Иванович. — Здесь ямка. Метров пять. Налим любит. Дно песчаное. Прошлый год я тут трёх взял. Один — на четыре кило.

— Четыре кило? — Павел оживился. — Это ж серьёзно.

— Серьёзно, — кивнул отец. — Давай бурить.

Пробурили четыре лунки. Полукругом. Расстояние — чтобы снасти не путались. Сергей Иванович работал споро, умело — бур входил в лёд как нож в масло. Павел помогал — чистил лунки черпаком, таскал снасти, распутывал лески.

Через час всё было готово. Жерлицы стояли. У каждой — фонарик на батарейке: крошечный огонёк на длинной проволоке, опущенный в воду. Налим идёт на свет. Такая у него особенность.

— Всё, — сказал Сергей Иванович. — Теперь — ждать. И костёр.

Костёр развели на берегу — где снег сдуло ветром и обнажился песок.

Сергей Иванович притащил плавник — сухой, звонкий. Сложил шалашиком. Чиркнул спичкой. Огонь занялся сразу, весело.

Сели на старые ящики из-под рыбы. Протянули руки к теплу. Помолчали.

Ночь стояла над рекой — огромная, глухая. Только треск костра. Только шорох пламени. Только звёзды в вышине — колючие, яркие, как никогда не бывает в городе.

— Красиво, — сказал вдруг Павел.

— Ага, — отозвался отец.

— Я и забыл, как здесь красиво. В городе такого неба нет. Там всё время свет. Реклама. Фонари. Звёзд не видно.

— В городе много чего не видно, — сказал Сергей Иванович.

И опять замолчали.

Павел смотрел на огонь. Думал. О том, что редко приезжает. О том, что отец стареет. О том, что дом в деревне держится на честном слове — крыша течёт, забор покосился. О том, что надо бы помочь. Но — работа. Кредит. Ипотека. И вообще — жизнь.

— Пап, — сказал он вдруг. — А ты счастливый?

Сергей Иванович не удивился вопросу. Пожевал губами. Поправил ветку в костре.

— Смотря что считать за счастье.

— Ну… вообще. По жизни.

— По жизни, — Сергей Иванович посмотрел на звёзды. — Знаешь, Паша… Вот я пятьдесят лет на этой реке. Мальцом сюда бегал — с пескарями. Потом — с отцом, он меня учил. Потом — один. Потом — тебя привозил, маленького. Помнишь?

— Помню. Удочку мне давал. Я окуня поймал — во-о такого, — Павел развёл руками сантиметров на десять.

Отец усмехнулся:

— Да, было. Я тогда подумал: вот, сын растёт. Будет рыбак. Будет на реку ходить. А ты уехал.

— Пап…

— Да я не в упрёк. Я понимаю. Жизнь сейчас другая. В городе — работа. Возможности. Я всё понимаю. Просто… — он замолчал, подбирая слова. — Просто когда ты на реке — ты не один. Ты как будто со всеми сразу. С отцом своим. С дедом. С теми, кто до тебя здесь сидел. Со мной, в конце концов. А в городе — ты один. Даже когда вокруг толпа.

Павел молчал. Он не знал, что ответить. В горле стоял ком.

— Так что счастливый ли я? — Сергей Иванович опять пожевал губами. — Наверно, счастливый. Потому что я на своём месте. А это — редкость.

Около полуночи сработала первая жерлица.

Флажок взлетел. Фонарик качнулся. Павел вскочил первый.

— Пап! Есть!

— Тише ты, — Сергей Иванович поднялся неспешно. — Налима не спугни.

Подошли к лунке. Леска уходила в воду — туго, под углом. Сергей Иванович взялся за неё. Потянул. И вдруг — рвануло.

— Ого! — выдохнул Павел.

— Хороший, — сказал отец. — Крупный.

Он работал спокойно, без суеты. То подтягивал леску, то отпускал. Налим бился в глубине — сильно, упрямо. Но Сергей Иванович знал: налим — он не борец. Он не судак. Не щука. Он берёт весом. Упрямством. Идёт — как трактор.

Минута. Две. Три.

И вот — тёмное, пятнистое тело показалось в лунке. Налим! Огромный! Сантиметров под семьдесят.

Сергей Иванович подхватил его багориком. Рывок — и рыбина на льду. Бьётся, извивается, хлещет хвостом по снегу.

Павел смотрел, раскрыв рот.

— Ничего себе… Пап, это ж монстр!

— Четыре двести, — оценил Сергей Иванович. — Даже побольше. Хорош. Очень хорош.

Они сидели над налимом, как над сокровищем. Огромная пятнистая рыбина лежала на снегу, шевелила жабрами, и пар шёл от неё, как от живого существа, каким она, собственно, и была.

— Знаешь, — сказал вдруг Сергей Иванович, — дед мой покойный говорил: налим — это подарок. Если поймал налима — значит, день прожит не зря. И год будет хороший.

— А если не поймал?

— Значит, надо ещё прийти. Налим не наказывает. Он ждёт.

К трём часам ночи на льду лежало три налима. Все — крупные. Сергей Иванович был доволен. Павел — потрясён.

Они опять сидели у костра. Пили чай из термоса. Жевали бутерброды с салом. Костер прогорел до углей — малиновых, жарких.

И вдруг Сергей Иванович сказал:

— Ты матери-то звонишь?

Павел поперхнулся.

— Ну… да. Раз в неделю. Примерно.

— Примерно — это не звонишь. Примерно — это когда вспомнил.

— Пап, у меня работа. Я устаю. Иногда просто забываю.

— Забываешь, — Сергей Иванович кивнул. — А она помнит. Каждый день. Я вижу — она к телефону подходит, смотрит: не звонил ли. А ты забываешь.

Павел молчал. Ему стало стыдно. Так стыдно, как давно не было.

— Я… я буду чаще звонить.

— Ты не мне обещай. Ты ей обещай. И себе. Потому что знаешь, Паша… Вот я своего отца уже сорок лет как схоронил. А всё равно — когда на реку выхожу, я с ним говорю. Спрашиваю: «Батя, а как ты думаешь, сегодня возьмёт?» И он мне отвечает. Не словами. Чем-то другим. Чуйкой, что ли. И мне легче. Понимаешь?

Павел кивнул. Понимал.

— А когда матери не станет — ты с кем говорить будешь? По телефону-то?

Тишина.

Только угли потрескивают. Только звёзды светят.

— Ладно, — Сергей Иванович хлопнул себя по коленям. — Давай-ка ещё по чаю. И проверим жерлицы. Там, кажется, четвёртый ходит.

Четвёртого налима они взяли под утро.

Небо на востоке только начало сереть. Звёзды побледнели. Мороз усилился. Лёд потрескивал — ухал, стонал. Павел каждый раз вздрагивал, а Сергей Иванович только усмехался:

— Не бойся. Это лёд дышит. Толщина — полметра. Выдержит.

Четвёртый налим был поменьше. Но тоже — хорош. Взял прямо перед рассветом. Флажок взлетел бесшумно — и Сергей Иванович, дремавший у костра, вдруг открыл глаза и сказал:

— Есть.

— Ты как узнал? — изумился Павел.

— Не знаю. Почувствовал.

Подсекли. Вытащили. Положили к остальным.

— Всё, — сказал Сергей Иванович. — Теперь домой. Мать, наверно, не спит. Волнуется.

Домой шли в рассветных сумерках.

Небо стало сизым, потом — розовым, потом — золотым. Снег заискрился. Тайга на том берегу проступила из темноты — чёрная, мохнатая, в инее.

Павел нёс мешок с рыбой. Сергей Иванович — бур и снасти. Шли медленно. Устало. Но хорошо.

— Пап, — сказал Павел. — Спасибо.

— За что?

— За всё. За ночь эту. За налима. За разговор.

— Да не за что, сынок. Я рад, что ты со мной сходил.

— Я тоже рад. Знаешь… я ведь сначала не хотел.

— Я знаю, — усмехнулся Сергей Иванович.

— А сейчас думаю: как много я пропустил. Годами не приезжал. А здесь — вот оно. Настоящее.

Сергей Иванович ничего не ответил. Только поправил бур на плече.

Но Павел увидел — в уголках глаз у отца что-то блеснуло. Может, иней. Может, слеза.

Через два дня Павел уехал.

Мать собрала ему сумку — пирожки, рыбу вяленую, варенье. Отец стоял на крыльце, смотрел.

— Приезжай, — сказал он, когда Павел уже садился в машину.

— Приеду. На лето. Обязательно.

— На лето — это хорошо. Только ты, это… звони хоть иногда. Не мне. Матери.

— Буду звонить.

Павел завёл мотор. Машина тронулась. Он смотрел в зеркало заднего вида — как отец и мать стоят на крыльце, машут руками. И вдруг почувствовал то, чего не чувствовал давно. Простую, ясную мысль: вот оно. Твоё место. Твои люди. Твоя река. И никуда от этого не деться.

А Сергей Иванович вечером того же дня взял удочку и пошёл на реку. Один. Посидеть на закате. Подумать.

Лёд ещё держался. Но уже темнел. Набухал водой. Скоро — ледоход.

Он сидел на ящике, смотрел на поплавок и думал о сыне. О том, какой он стал. О том, что разговор получился. О том, что, может быть, теперь Павел будет приезжать чаще.

Поплавок качнулся. Сергей Иванович подсек. Пусто.

— Ничего, — сказал он вслух. — В другой раз.

И ему показалось — или нет? — что река ответила. Чем-то. Может, плеском воды у лунки. Может, шорохом снега. Может, этим вечным, зимним, бесконечным покоем.

Он посидел ещё немного. Потом собрал снасти и пошёл домой — туда, где в окнах горел свет и жена ждала с ужином.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Зимняя рыбалка на налима: ночь, лёд, костёр и разговоры о вечном
— Даже не думай рожать, — заявила мама, узнав о ее беременности. И тут произошло что-то странное