Ничем не оплаченная любовь

Скрипку Галина Сергеевна искала сорок минут.

Сначала в шкафу, где та лежала всегда, в чехле с вытертыми уголками. Потом под диваном, на антресолях, за стиральной машиной. Футляр нашёлся в кладовке, за коробками с зимней обувью, прикрытый старым пледом. Она подняла его и сразу поняла, что он пуст. Не по весу, футляр и с инструментом весил немного. Просто руки сами знали, как выглядит чехол, в котором лежит скрипка, а как выглядит пустой.

Алина сидела на кухне и пила чай. Она не пряталась и не оправдывалась. Просто сидела, обхватив кружку двумя руками, и смотрела в окно, где соседский мальчишка гонял по двору мяч.

— Где она? — спросила Галина Сергеевна.

— Не скажу.

— Алина. До экзамена три дня.

— Я знаю, сколько осталось дней, мама. Я их считаю с сентября.

Галина Сергеевна поставила пустой футляр на табурет. Руки у неё дрожали, и она сунула их под мышки, как делала когда-то в холодных вагонах электрички, возвращаясь с дежурств.

— Это что за выходка?

— Это не выходка. — Алина наконец повернулась. Лицо у неё было спокойное, и именно это пугало больше всего. Ни слёз, ни крика. — Я больше не буду играть. Ни на экзамене, ни потом. Никогда.

На кухне тикали часы, те самые, с кукушкой, которая не куковала уже лет восемь. Галина Сергеевна смотрела на дочь и пыталась найти в этом лице вчерашнюю девочку, которая вечером разбирала сложный пассаж из Венявского, раз за разом, до одури, и только слегка морщила лоб. Девочка была та же. Только что-то в ней отключилось, как отключается свет в доме, когда вышибает пробки.

— Ты с ума сошла, — сказала она тихо.

— Может быть.

— Двенадцать лет, Алина. Двенадцать лет!

— Я помню.

Галина Сергеевна развернулась и вышла из кухни. Алина слышала, как в маминой комнате скрипнула дверца шкафа, как что-то сдвинулось, зашуршало. Через минуту мать вернулась. В руках у неё была тетрадь.

Обычная, в клетку, сорок восемь листов, в тёмно-синей обложке, уже распухшая от времени. Алина узнала её сразу. Она видела её в детстве, редко, мельком: мать доставала её по вечерам, когда думала, что дочь спит, и что-то долго писала при свете настольной лампы. Тогда Алина считала, что это какие-то рабочие записи.

Галина Сергеевна положила тетрадь на стол и раскрыла на первой странице.

— Вот. Хочешь знать, что такое двенадцать лет? Я тебе скажу. Я всё записывала. Каждую копейку.

Она говорила ровно, почти без выражения, как читают протокол. Только палец, водивший по строчкам, чуть заметно подрагивал.

— Первая скрипка, дробная, одна вторая. Четыре тысячи двести. Это был девяносто восьмой год, Алина, ты понимаешь, что тогда были четыре тысячи двести? Я заняла у тёти Вали. Потом вторая, три четверти, потому что ты выросла. Потом целая. Эту, нынешнюю, мы покупали в рассрочку, у мастера в Москве, я ездила ночным поездом. Сто сорок тысяч. Я два года отдавала.

Она перевернула страницу.

— Уроки у Эльвиры Павловны. Три раза в неделю, потому что в музыкальной школе одних занятий мало. Это отдельно. Смычки. Струны, они лопаются, ты знаешь, как часто они лопаются. Канифоль. Кофр. Подбородник. Поездки на конкурсы: Казань, Самара, Ярославль. Гостиницы. Концертное платье, два раза. Туфли. Аккомпаниатор, он ведь тоже денег стоит.

— Мама.

— Не перебивай. Ты хотела знать. Ты решила, что имеешь право на такие слова, так послушай, что стоило это право.

Алина замолчала.

— Я двенадцать лет не была в отпуске. Ни разу. Я брала ночные смены, потому что за них платят больше. Ты знаешь, что у меня после тех смен? Давление. Сердце. Врач говорит, что нужен покой, а я ему говорю: какой покой, у меня дочь в училище. Я зимние сапоги носила шесть сезонов. Ты помнишь мои сапоги? Нет, конечно. Ты не должна была помнить. Я для того и носила их шесть сезонов, чтобы ты не помнила.

Галина Сергеевна наконец подняла глаза. Они блестели, но она не плакала. Она не умела плакать при дочери, это тоже было записано где-то внутри, в какой-то другой, невидимой тетради.

— Я не спала ночами. Слушала, как ты играешь за стеной, и думала: вот оно, вот ради чего. Я загубила здоровье. Я отказалась от всего. И теперь ты сидишь тут с чашкой и говоришь мне: не буду.

Она замолчала, потому что воздух кончился.

Алина долго смотрела на тетрадь. На раскрытой странице шли ровные столбцы цифр, написанные синей пастой, мелким материнским почерком, бухгалтерским, аккуратным. Внизу каждой страницы стояла сумма и подчёркивание.

Потом она тихо спросила:

— А сколько всего?

Галина Сергеевна моргнула.

— Что?

— Сколько всего получилось. Итог. Ты ведь считала.

— Алина…

— Мне нужно знать. — Голос у неё не дрогнул. — Я хочу понять, можно ли это вернуть. Работой. Я пойду работать, мама. Хоть завтра. Продавцом, курьером, на склад, мне всё равно. Я буду отдавать каждый месяц, сколько получится. Я буду отдавать, пока не отдам всё. Только пожалуйста, не заставляй меня больше жить так, как ты придумала.

В кухне стало очень тихо. Даже мальчишка за окном перестал стучать мячом, или Галине Сергеевне только так показалось.

Она ждала крика. Слёз. Хлопанья дверью. Она готова была ко всему, к любому ответу, который можно было бы перебить, отвергнуть, пережить. Но дочь спросила про возврат долга, и этот вопрос ударил так, что Галина Сергеевна села. Просто опустилась на табурет, прямо на пустой футляр, и тот жалобно хрустнул под ней.

— Долг, — повторила она. — Ты сказала: долг.

— Ты же сама посчитала.

— Я не…

Она не договорила. Посмотрела на тетрадь, на столбцы, на подчёркнутые суммы. Вдруг поняла, что только что, три минуты назад, держала в руках не память о двенадцати годах и не доказательство любви. Она держала счёт. И предъявила его собственной дочери.

— Уйди, — сказала она глухо. — Пожалуйста. Уйди в свою комнату. Мне надо побыть одной.

Алина встала, поставила кружку в раковину и вышла. Дверь в комнату она закрыла тихо, без стука, и это было хуже любого стука.

Галина Сергеевна просидела на кухне до темноты. Не включала свет. Тетрадь лежала перед ней, и она, как в детстве смотрят на оставленную без присмотра змею, не решалась её тронуть.

Потом всё-таки включила лампу, ту самую, настольную, и стала листать с самого начала. Не с цифр. Просто листать.

Она давно не открывала первые страницы. За много лет тетрадь стала для неё чем-то вроде рабочего инструмента: открыть на последней записи, внести расход, закрыть. А начало она знала лишь, как фундамент, на который не смотрят, когда живёшь на третьем этаже.

А теперь смотрела.

На первой странице, над первым столбцом, мелко, почти не разобрать, было написано: «Алинке на скрипку. Пусть будет счастлива». Она совсем забыла об этой строчке. Написала её в тот вечер, когда пришла домой с первой покупкой, маленькой, как игрушечная, скрипкой в чёрном футляре. Дочери было шесть. Она открыла футляр, провела пальцем по струнам и засмеялась. Просто засмеялась, без слов, от одного звука.

Галина Сергеевна перевернула лист. На полях второй страницы был нарисован человечек с огромным смычком, детским карандашом, кривой, с высунутым языком от усердия. Алина нарисовала это когда-то, пока мать считала. Та тогда ещё сказала ей: «Не мешай, мама работает». А дочь не мешала. Сидела рядом и рисовала на полях.

На третьей странице обнаружилась ещё одна запись, уже не про расходы. Между строчками про струны и канифоль, чёрной ручкой, другим почерком, корявым, детским: «Мама я тебя люблю». Рядом дата, и Алине тут десять.

Галина Сергеевна закрыла рот ладонью.

Она переворачивала страницы всё медленнее. На одной из них нашлись засохшие следы чая, на другой чей-то детский отпечаток пальца, измазанного в чернилах. На шестой стояла запись о платье для первого конкурса: «Синее, с белым воротничком. Алинка вертелась перед зеркалом час». Рядом, через строчку, другой записи: «Заняла второе место. Плакала. Сказала: я хотела первое. Я сказала: ты у меня первая».

Дальше шли годы. Цифры росли, почерк матери становился суше, а детские приписки на полях исчезали. Сначала их стало меньше, потом они пропали совсем. Последний рисунок на полях относился, наверное, к классу пятому. После него поля были чистыми, а вот цифры шли ровно, без единого пробела.

Галина Сергеевна положила ладонь на тетрадь, как на горячий лоб больного.

В какой-то момент, она не могла сказать, когда именно, эта тетрадь перестала быть тетрадью про скрипку и стала тетрадью про неё саму. Про её усталость, про её жертву, про её право потребовать. Она записывала расходы и копила что-то другое: право на благодарность. И в тот вечер, на кухне, это право вышло наружу в виде счёта.

«Какая же я дура», — подумала она вдруг ясно и спокойно, как думают о чужих ошибках.

Она вспомнила, как Алина последний раз улыбалась за скрипкой. Не на сцене, там она улыбалась всегда, хорошо обученно. А дома, когда никто не слышит. Вспомнила и поняла, что не может назвать год. Три, четыре года назад. Может, больше.

И ещё вспомнила, как дочь однажды, лет в четырнадцать, сказала: «Мам, а можно я просто так поиграю? Не заниматься. Просто чтобы что-нибудь сыграть». А она ответила: «Некогда, у тебя конкурс». И дочь кивнула, и больше никогда не просила.

Галина Сергеевна сидела в тишине. За стеной было слышно, как в Алининой комнате не играет скрипка. Эта тишина стояла в квартире, как стоит в доме тишина после чьей-то смерти, и впервые Галина Сергеевна услышала в ней не бунт, а усталость.

Утром она постучала в дверь дочери.

Алина не спала, это было видно. Сидела на кровати, одетая, поджав ноги, и смотрела в стену. Рядом лежал открытый блокнот, на котором был написан аккуратным столбиком список: «Магазин. Кафе. Склад. Доставка. Ресепшен».

Галина Сергеевна присела на край кровати. Положила рядом тетрадь, закрытую, обложкой вверх.

— Я ночью читала, — сказала она.

— Я тоже думала, — отозвалась Алина.

— Нет, подожди. Дай мне сказать, а то я потеряю слова. — Она сцепила руки. — Ты спросила, можно ли вернуть долг. Так вот. Нельзя.

Алина сжала губы.

— Нельзя, потому что долга нет. Я вчера… я сказала ужасную вещь. Не словами, а тем, что достала эту тетрадь. Я хотела, чтобы ты почувствовала вину, и ты почувствовала. Но это было неправильно. Дети не должны матерям за то, что они выросли. Я ведь сама тебя родила. Никто не просил.

— Мама…

— Я не закончила. — Голос у неё дрогнул, но она продолжила. — Я двенадцать лет думала, что делаю для тебя. А когда ты сказала, что не будешь играть, я вдруг поняла, что делала не для тебя. Я делала для себя. Чтобы у меня был смысл. У меня ведь больше ничего не было, Алина. Отец ушёл, подруг я растеряла на сменах, работа такая, что её не любишь, а терпишь. Была ты и скрипка. И я так боялась, что если скрипка кончится, то кончусь и я. Что я окажусь на кухне одна, в пустой квартире, без дела. Вот и держала тебя за руку, когда ты уже давно хотела её вытащить.

Алина молчала. Потом тихо сказала:

— Я не ненавижу скрипку.

Галина Сергеевна подняла глаза.

— Я ненавижу, как мы её… — Алина искала слово. — Как всё в нашем доме стало вокруг неё. Что нельзя пойти погулять, потому что вечером занятия. Нельзя заболеть, потому что конкурс. Нельзя ошибиться, потому что ты столько вложила. Я даже сыграть просто так не могла. Каждая нота была, как строчка в той тетради. Я чувствовала, как она записывается.

— Господи, — выдохнула мать.

— Я хорошо играю, мама. Я знаю, что хорошо. Я просто не хочу, чтобы это было всей моей жизнью. Я хочу узнать, что ещё я умею. Может, ничего, и тогда мне будет стыдно. Но я хочу попробовать.

Они сидели рядом, мать и дочь, на узкой кровати под плакатом с каким-то давно забытым солистом. Между ними лежала тетрадь, больше не страшная, просто бумага.

— Где скрипка? — спросила наконец Галина Сергеевна. Спросила не жёстко, как спрашивают у человека, которому уже верят.

Алина немного помолчала.

— У Эльвиры Павловны. Я вчера утром отнесла. Сказала, что ей нужно подтянуть лак. Она ничего не поняла.

— Хитрая, — слабо усмехнулась мать.

— Я боялась, что ты её сломаешь. В сердцах.

— Я бы не сломала.

— Я знаю. Но я всё равно боялась.

Галина Сергеевна кивнула. Взяла дочь за руку. Рука была холодная и тонкая, с мозолистыми подушечками пальцев на левой, и эти мозоли сейчас показались ей самым честным документом из всех, что у неё были.

— Экзамен, — сказала она осторожно. — Это ведь твоё решение. Не моё. Я не буду просить. Сдашь, не сдашь, что захочешь. Если не пойдёшь, я не скажу ни слова. Правда.

Алина посмотрела на неё долго, будто проверяла, не шутка ли это.

— А если пойду?

— Тогда пойдёшь потому, что захотела, а не потому, что должна.

Она пошла.

Это решение Алина приняла не сразу и не в тот день. Два дня она ходила по квартире молчаливая, раза два выходила на улицу и возвращалась с пустыми руками. А накануне экзамена вечером, часов в девять, позвонила Эльвире Павловне и сказала всего три фразы: «Это я. Я заберу скрипку завтра утром. Простите, что так».

Эльвира Павловна, семидесятилетняя, сухая, строгая, с вечной брошью на воротнике, помолчала в трубку и ответила:

— Я думала, ты придёшь раньше. Я ждала.

Утром Галина Сергеевна проводила её до остановки. Не пошла в училище, хотя раньше всегда ходила и сидела в третьем ряду с прямой спиной и сжатыми кулаками. Сказала: «Я лучше дома. Буду думать о тебе». Алина поняла, что это тоже подарок.

В зале было прохладно и пахло лаком. Комиссия сидела за длинным столом: пять человек, и ни одного лица, которое можно было бы назвать добрым. Алина вышла на сцену, положила скрипку на плечо и вдруг почувствовала странное: страха не было. Совсем. Впервые за двенадцать лет в ней не было страха, потому что ей больше нечего было терять.

Она сыграла Брамса. Не для комиссии и не для матери. Для маленькой девочки в синем платье, которая когда-то рассмеялась над звуком струн. Играла так, как не играла никогда, свободно, с ошибкой в третьей части, которую даже не заметила, с таким чувством, словно впервые говорила вслух то, что давно держала внутри.

Когда прозвучала последняя нота, в зале было тихо. Потом кто-то из комиссии, пожилой профессор с седыми бровями, негромко сказал соседу: «Вот так должна звучать музыка. Не техника. Жизнь».

Алина получила высший балл. Но не это было главным. Главным было то, что, опуская смычок, она поняла: она может положить его. Навсегда или на время, но может. И от этого вдруг стало легко.

Мать ждала её у выхода из дома, на скамейке. Не спросила про оценку. Спросила только:

— Ну как ты?

— Хорошо, — ответила Алина. — Мне было хорошо, мама. Представляешь?

И они обе расплакались, нелепо и некрасиво, посреди двора, на виду у соседок. Одна из которых, тётя Люба с первого этажа, потом полдня рассказывала всем, что у Галины дочка, видимо, с красным дипломом, раз такие слёзы.

Осенью Алина устроилась работать. Не потому что должна, мать запретила и слышать об этом, а потому, что захотела. Сначала в книжный магазин на соседней улице, потом, через полгода, в издательство, где требовались люди, умеющие слушать и вычитывать чужие тексты. Оказалось, у неё абсолютный слух не только на ноты: на слова тоже. Она находила неровные фразы, как раньше находила фальшивую струну.

Скрипка осталась в доме. Но не на видном месте, не в центре комнаты, как алтарь, а на шкафу, в чехле, откуда её можно было достать, когда захочется. Иногда по воскресеньям, без расписания и без цели, Алина снимала её и играла. Что в голову придёт. Иногда пьесы, иногда обрывки мелодий, иногда ничего складного, просто звуки. Галина Сергеевна в эти минуты сидела на кухне, пила чай и слушала через стену.

И впервые за много лет не считала.

Тетрадь она убрала не в шкаф, а в нижний ящик комода, под скатерти. Не выбросила: рука не поднялась. Но однажды, зимой, достала и сделала то, чего не делала никогда. Открыла на последней странице, на самой последней, где кончались расходы, и подчеркнула итоговую сумму. А под ней, тем же мелким бухгалтерским почерком, написала:

«Оплачено полностью. Не деньгами. Долга нет».

Потом подумала, перечитала и дописала ещё строчку, уже другим, неровным почерком:

«Спасибо, что не промолчала».

Закрыла тетрадь. Убрала в ящик. И пошла на кухню, где в этот момент Алина, смешно сморщив нос, пыталась поймать на слух какую-то детскую песенку, которую когда-то напевала ей мать, укачивая, когда у них ещё не было ни скрипки, ни тетради, ни счёта. Только двое людей и тихая, ничем не оплаченная любовь.

Конец

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Ничем не оплаченная любовь
Обострение по расписанию