Марина сказала это раньше, чем успела подумать. Просто открыла дверь, увидела на площадке хозяйственную сумку, огромную, раздутую, и слова выскочили сами. Марина тут же попыталась улыбнуться, чтобы вышло похоже на шутку.
Антонина Павловна подняла на невестку глаза. Сумку она держала перед собой обеими руками.
– Здравствуй, Мариночка. Машинка, понимаешь… Всё никак.
– Понимаю, – вздохнула Марина и посторонилась. – Проходите.
А что тут ещё скажешь? Не держать же мать мужа на лестнице вместе с её пододеяльниками.
Третий месяц так. В пятницу вечером Антонина Павловна обязательно звонит: «Мариночка, я завтра подъеду, можно?» А в субботу в десять утра, хоть часы сверяй, звонок в дверь. Антонина Павловна едет к ним через весь город, с пересадкой у рынка, потом через мост и ещё пешком от остановки, потому что маршрутку, которая ходила прямо к их дому, отменили весной. Тащит эту свою сумку, в прихожей разувается, ставит обувь носами к стене и идёт в ванную. Сама загружает. Сама сыплет порошок, который тоже привозит с собой. Сама крутит ручку, выбирая режим, и каждый раз спрашивает:
– Мариночка, а это какой? Хлопок? Я правильно ставлю?
– Правильно, Антонина Павловна.
– А то у меня там всё по-другому нарисовано…
А потом садится на кухне, на табуретку у окна, складывает руки на коленях и ждёт.
И Марина ждёт вместе с ней.
Потому что как уйти? Свекровь в доме, а ты лежишь в спальне с книжкой? Неудобно. Затеять уборку? Тоже неудобно, будто выпроваживаешь. Вот и сидят две женщины на одной кухне, слушают, как гудит в ванной барабан, и разговаривают. О погоде, о ценах, о соседке Антонины Павловны с первого этажа, у которой опять сын не звонит, о том, как подорожал проезд. И о давлении. О давлении – особенно подробно, с утренними и вечерними цифрами, с таблетками, которые помогают, и с теми, от которых только голова кружится.
А у Марины, между прочим, суббота одна. Воскресенье не в счёт, там уборка, готовка на неделю и Макаровы уроки. А суббота – единственный день, когда не надо вскакивать затемно, не надо бежать на автобус и не надо ни с кем разговаривать вежливым голосом. Пять дней она только этим голосом и разговаривает, работа требует, и к пятнице хочется молчать, как рыба. И вот в единственную свою субботу она сидит на табуретке и слушает про давление.
Лёша в это время, конечно, в гараже. Суббота у Лёши – это гараж, это святое, это ещё до свадьбы было оговорено, и Марина когда-то сама над этим смеялась. Пусть, говорила подружкам, лучше в гараже, чем где-нибудь ещё. Теперь не смеялась.
– Тебе трудно, что ли? – удивился он, когда она в первый раз заикнулась. – Мать же. Сломалась у неё машинка, что ей, в ванне руками полоскать?
– Так купи ей новую!
– Да предлагал я. Не хочет. Говорит, деньги на ветер, мою починят. Я ей – давай сам приеду, гляну. А она: «Нечего тебе там, Алёша, ещё током ударит. Мастера я сама найду». Подвезти предлагал – говорит, сама доеду, не барыня.
– Кто починит?
– Ну… – пожал плечами Лёша и потянулся за пультом. – Ищет. Сейчас же сама знаешь, как с мастерами.
Марина знала. Кран на кухне им чинили месяц. Только ей-то от этого было не легче.
К сентябрю Марина начала гадать, что свекрови надо. Сначала думала, что та проверяет, как она хозяйство ведёт. Антонина Павловна на кухне всегда так смотрела по сторонам – мягко, без единого слова, но Марине от этого взгляда хотелось срочно протереть плиту. Потом думала, что свекрови одной дома скучно и ей нужен повод. Ну так ведь и правда скучает, наверное! Только при чём тут Маринина суббота?
Было, правда, ещё одно, о чём Марина старалась лишний раз не думать.
Макар.
Макару четырнадцать, и из своей комнаты он выходит только поесть и сказать, что ему ничего не задали. Марина уже и забыла, когда они с сыном разговаривали дольше пяти минут. А тут в одну из суббот, в августе ещё, Антонина Павловна приехала не только с сумкой, но и с длинным чехлом за спиной. Марина даже не сразу поняла, что это.
– Это деда Толина, – сказала свекровь, снимая чехол в прихожей. – Макарушка, ты же хотел. Я помню, ты в прошлом году говорил.
Макар, который вышел в прихожую за ключами от велосипеда, остановился.
– Гитара? Настоящая?
– А какая же ещё. Струны, правда, старые. Ты новые купи, а я тебе покажу, как ставить.
– Ты? – не поверил Макар.
– А ты думал, дед один играл? – усмехнулась Антонина Павловна. – Он меня в общежитии научил, когда я ещё на него и смотреть не хотела. Три аккорда, говорил, Тонька, и ты королева любого праздника. Ну, королевой я не стала. А три аккорда помню.
Марина тогда стояла в дверях кухни и не знала, что сказать. Двадцать лет она знает эту женщину. Двадцать лет! И ни разу не слышала, чтобы та пела, играла или хотя бы смеялась вот так, по-девчоночьи. Антонина Павловна всегда была тихая, аккуратная, ботинки носами к стене. А тут – общежитие, Тонька, королева.
С тех пор по субботам, когда машинка переходила к полосканию, свекровь на полчаса уходила к внуку, а потом возвращалась на кухню, к Марине и давлению. Из комнаты Макара доносилось сначала дребезжание, а потом, к сентябрю, что-то, отдалённо похожее на музыку. Бабушка сидела на краешке его кровати, держала в руках тетрадку с нарисованными от руки сетками аккордов и терпеливо повторяла:
– Не дави так, Макарушка. Струна не враг. Её не душить надо, её прижать, как котёнка, чтобы не убежал, но и не пискнул.
– Бабуль, у меня палец не достаёт!
– Достанет. У деда тоже не доставал. Потом дотянулся.
Марина слушала это из кухни и, честно сказать, ревновала. Не к гитаре, конечно. К тому, как легко у свекрови вышло то, чего сама Марина не могла добиться уже года два. Сын выходил из комнаты и о чём-то рассказывал! Пусть даже о каком-то загадочном баррэ, которое никак не берётся.
Но суббота всё равно оставалась субботой. И бельё оставалось бельём. Потому что когда машинка заканчивала, свекровь развешивала свои простыни на Марининой сушилке в лоджии, и Маринины вещи, которые она собиралась постирать, ждали до воскресенья. А в воскресенье Антонина Павловна, разумеется, приезжала снова – забрать сухое.
Вот так, в один из октябрьских вечеров, глядя на чужие наволочки на своей сушилке, Марина и решила, что хватит.
Не скандалить, нет. Скандалить она не умела и не любила. Она решила сделать по-хорошему. Найти мастера, заплатить ему, отправить к Антонине Павловне и забыть про эти субботы. И даже не сердиться. А что? Это же почти подарок. Кто на подарки сердится?
Мастера она нашла через соседку с пятого этажа, у которой тот чинил посудомойку. Соседка за него ручалась. Мужчина по телефону говорил коротко, спросил адрес и сказал, что в среду с утра может. За выезд Марина перевела ему сразу, как он попросил, чтобы свекровь уже не отказалась, а потом набрала Антонину Павловну.
– Антонина Павловна, я вам мастера нашла. Хороший, соседку нашу выручил. В среду к одиннадцати придёт. Вы дома будете?
В трубке стало тихо.
– Мариночка… – наконец сказала свекровь. – Да зачем же… Не надо. Старая она, машинка-то. Не стоит она того, чтобы на неё тратиться.
– Я ему за выезд уже перевела. Так что не спорьте.
Опять тишина. Долгая, Марина даже подумала, что связь всё-таки пропала.
– Перевела, – медленно повторила Антонина Павловна. – Ну пусть… пусть сам посмотрит.
И положила трубку, даже не попрощавшись, чего с ней не бывало никогда.
Марина тогда ничего такого не подумала. Решила, что свекровь неловко чувствует себя из-за денег. Она всегда так – за каждую мелочь благодарит по три раза, а от подарков отбивается.
Мастер позвонил в среду, ближе к обеду. Марина как раз выскочила с работы за угол, в аптеку. Голос у мастера был удивлённый и немного обиженный:
– Марина? Я по машинке, на Заводской был. Да работает она, хозяйка сама включала при мне. Я ей говорю: так чего чинить-то? А она стоит, ни слова не говорит. Ну я фильтр почистил, шланги глянул, для порядка. Машинка нормальная, лет десять ещё прослужит.
– Спасибо, – сказала Марина.
Она постояла у аптеки, мешая людям пройти.
Работает. Хозяйка сама включала.
Три месяца. Каждую субботу. Пододеяльники, наволочки, свой порошок. «Мариночка, а это какой режим?» Наволочки на её сушилке. Её воскресенья.
И Марина позвонила.
Она потом не могла вспомнить, что именно говорила. Помнила только, что почти кричала, хотя кричать не умела. Что люди у аптеки оглядывались. Что слово «прачка» вылетело из неё как-то само собой, а за ним ещё что-то про то, что она тоже живой человек, что у неё тоже одна суббота и что можно было просто сказать, а не устраивать этот цирк с сумкой. За двадцать лет ни разу на свекровь голоса не подняла, а тут прорвало.
– Вы меня за прачку держите, Антонина Павловна?! Три месяца!
Свекровь молчала. Марина слышала её дыхание и шум какой-то телевизионной передачи на заднем плане.
– Прости, Мариночка, – сказала наконец Антонина Павловна. – Не подумала я.
И всё. Ни оправданий, ни объяснений. «Не подумала».
Вечером Марина рассказала всё Лёше. Ждала, что муж возмутится вместе с ней, а он сначала растерянно хмыкнул, потом почесал затылок.
– Ну, мать… Чудит.
– Чудит?! Лёша, она три месяца из меня дуру делала!
– Да ладно тебе, дуру, – поморщился Лёша. – Ну, приезжала. Ну, стирала. Тебе что, воды жалко?
– Мне субботу жалко! Мою единственную субботу! И воскресенье в придачу!
– А ты ей чего наговорила-то?
Марина не ответила. Ушла в ванную, включила воду и долго стояла, глядя, как она бежит. Ей было обидно, и с этой обидой она заснула.
В пятницу вечером телефон молчал.
В субботу Марина проснулась в половине одиннадцатого и сначала даже не поняла, что не так. Потом поняла. Полежала ещё, прислушиваясь. Тихо. Лёша уехал в гараж, Макар спал. Никто не гремел ботинками в прихожей, никто не спрашивал про режим.
Она сварила себе кофе, села с ним на кухне, на свою табуретку, и попробовала порадоваться.
Получалось не очень.
Марина допила кофе, загрузила свою стирку, которая скопилась за неделю, и включила машинку. Барабан загудел.
К обеду из своей комнаты вышел Макар. Постоял в коридоре, посмотрел на мать, на часы.
– А бабушка где?
– Не приедет сегодня.
– Заболела?
– Нет. Просто не приедет.
– Она мне баррэ обещала показать. Как надо. Я один не могу, оно дребезжит.
– В интернете посмотри. Там всё есть.
– Смотрел, – пожал плечами Макар точно так же, как его отец. – Там дядька показывает, а не говорит, что струну как котёнка надо.
И ушёл к себе. Через минуту из его комнаты донеслось знакомое дребезжание. Он упорно пытался взять этот свой загадочный аккорд, раз за разом, и раз за разом струна дребезжала. Марина слушала это и думала, что ничего страшного, научится. Все учатся. Подумаешь, баррэ.
Во вторую субботу тоже никто не позвонил.
В воскресенье Лёша поехал к матери один. Марина с ним не поехала, а он её и не позвал. Вернулся под вечер, долго возился в прихожей с ботинками.
– Ну как она? – спросила Марина, хотя давала себе слово не спрашивать.
Лёша прошёл на кухню, налил себе воды.
– Сидит. Говорит, всё хорошо. Давление нормальное. Машинка, говорит, работает. Спасибо Марине.
– Так и сказала?
– Так и сказала, – ответил он и поставил стакан. – Спасибо Марине, говорит, что мастера прислала, а то я бы так и мучилась.
Марина отвернулась к окну.
«Спасибо Марине». Вот так. Не упрёк, не обида, не жалоба сыну, а спасибо. Лучше бы она что-нибудь злое сказала, честное слово. Со злым было бы проще.
Ночью Марина долго не спала. Лежала и думала. Зачем? Ну зачем пожилой женщине, у которой работает машинка, тащиться каждую субботу через весь город с тяжёлой сумкой? С пересадкой у рынка, через мост, пешком от остановки? Ради чего? Ради Макара? Так гитара появилась только в августе, а сумка – ещё в июле. Ради табуретки на чужой кухне и разговоров про давление с невесткой, которая на неё даже толком не смотрит?
Если бы она хотела просто приехать, приехала бы просто так. Позвонила бы и сказала: «Мариночка, я соскучилась, можно к вам?»
И вот тут Марина вспомнила.
Не сразу, нет. Сначала вспомнилось что-то мелкое и, казалось бы, совсем не важное. Коробка. Обычная картонная коробка из-под обуви. Внутри были деревянные кубики. Дед Толя сам их выпиливал в гараже для внука.
Макару тогда было три года. У него болело ухо, он не спал третью ночь подряд, и Марина вместе с ним. Лёша был в командировке. Марина ходила по квартире с немытой головой, в Лёшиной растянутой футболке, а на плите выкипало что-то, о чём она уже и забыла. И тут звонок в дверь.
На пороге стояла Антонина Павловна. С коробкой.
– Мариночка, я тут мимо ехала, Толя кубики Макарушке доделал…
И Марина, которая не спала трое суток, которой было стыдно за немытую голову, за футболку, за запах подгоревшего в квартире, за то, что ребёнок орёт, а она не знает, как его успокоить, – Марина сказала. Устало, зло, не повышая голоса. Как отрезала:
– Антонина Павловна, вы бы хоть звонили, когда едете. У нас тоже своя жизнь. И вообще, не надо просто так приходить, ладно? Мне сейчас не до гостей. Честное слово.
Спорить свекровь не стала. Поставила коробку на полку для обуви и ушла. Сказала только: «Хорошо, Мариночка». Даже не разулась. Марина закрыла дверь и тут же про это забыла, потому что Макар заорал из комнаты, и надо было бежать.
А Антонина Павловна, выходит, не забыла.
Марина села в кровати.
Она стала перебирать в памяти все эти годы. Одиннадцать лет. Свекровь приезжала часто. Но всегда – по делу. Всегда! Лёша забыл у неё очки, надо привезти. Макару нужно лекарство от кашля, она нашла в своей аптеке. Квитанция за свет пришла странная, Мариночка, посмотри, ты же в этом разбираешься. Бумаги на дачу Лёше передать. Макару подарок на день рождения, а то в сам день не выберусь. Документы, лекарства, бумаги, очки.
А просто так – ни разу. Ни одного раза за одиннадцать лет. «Не надо просто так приходить». Она и не приходила.
А потом, позапрошлой весной, дед Толя умер, и после наследства бумаги закончились, и очки Лёша больше не забывал. И Макар вырос, лекарства от кашля ему больше не возили. И нашлась машинка. Сломанная машинка, с которой не стыдно попроситься. С которой можно приехать в субботу и сидеть на табуретке у окна, складывая руки на коленях, и слушать, как гудит барабан в чужой ванной. Не в гостях. По делу.
И мастера ведь пустила. Могла сказать, что соседка починила, и Марина бы поверила. Не сказала. Сама включила машинку при чужом человеке, а он потом позвонил Марине. Врать дальше Антонина Павловна, выходит, не захотела.
Марина встала, стараясь не разбудить Лёшу, и пошла на кухню. Включила свет, села на свою табуретку, потом пересела на ту, что у окна. На табуретку свекрови.
Отсюда был виден весь двор. Детская площадка, гаражи и дорожка от остановки. Та самая дорожка, по которой Антонина Павловна каждую субботу шла с сумкой.
Марина посидела так немного. Потом закрыла лицо руками.
Утром Лёша спросил, что с ней, почему глаза красные.
– Ничего. Не выспалась.
Она ему так ничего и не сказала. Ни в тот день, ни потом. Это касалось только её и Антонины Павловны, и вмешивать сюда Лёшу казалось Марине нечестным. Да и что бы он сделал? Позвонил бы матери и сказал: «Мама, Марина просит прощения»? Нет. Это нужно было сделать самой.
Только как? Позвонить и сказать: «Антонина Павловна, приезжайте просто так»? Марина представила себе этот разговор и поморщилась. Свекровь вежливо поблагодарит и не приедет. Потому что после крика у аптеки любое «просто так» будет звучать как одолжение. Как подачка. А Антонина Павловна, при всей своей тихости, подачек не брала никогда, Марина это хорошо знала. Значит, нужно было что-то другое.
Всю неделю она думала. На работе, в автобусе, в очереди в магазине. И к пятнице придумала. Глупость, конечно. Марина сама над собой посмеялась. Но ничего лучше в голову так и не пришло.
В субботу утром, пока Лёша собирался в гараж, а Макар ещё спал, Марина вытащила из кладовки старую спортивную сумку, с которой когда-то ездила в бассейн, и стала набивать её бельём. Своим. Лёшины рубашки, Макаровы толстовки, полотенца, её собственная блузка, которую она давно хотела постирать, но всё руки не доходили.
– Ты куда это? – спросил Лёша, остановившись в дверях спальни с ключами от гаража в руке.
– К маме твоей.
– С сумкой?
– С сумкой.
Лёша открыл рот, подумал и закрыл. Двадцать лет брака кое-чему его всё-таки научили.
– Подвезти?
– Не надо. Я на автобусе.
Звонить заранее Марина не стала. Сама когда-то требовала, чтобы звонили, а теперь вот… Побоялась, что по телефону Антонина Павловна найдёт, как отказаться.
До Заводской Марина добиралась почти час. Сначала через мост, где автобус еле полз в пробке. Потом пересадка у рынка, где на остановке дул ледяной ветер, и она пожалела о тонкой куртке. Потом пешком от остановки, по разбитому асфальту, мимо магазина, мимо школы, мимо пустой детской площадки. Сумка оттягивала плечо и била по ноге. Марина перекладывала её из руки в руку и думала, что вот так свекровь ездит каждую субботу. Каждую. А в воскресенье ещё раз, за сухим. В семьдесят с лишним. С давлением. А сушить-то бельё придётся у неё. Значит, и завтра ехать.
У подъезда она остановилась отдышаться. Подняла глаза на окна третьего этажа. Занавески были задёрнуты.
А вдруг не откроет? Вдруг увидит в глазок и не откроет?
Марина поднялась по лестнице, поставила сумку у двери и нажала на звонок. За дверью долго ничего не происходило, потом зашаркали тапочки. Щёлкнул замок.
Антонина Павловна стояла на пороге в домашнем платье и шерстяной кофте. Посмотрела на невестку. Потом на сумку у её ног. Потом снова на невестку. Лицо у неё было спокойное. Ждала, что скажет Марина.
И Марина сказала то, что придумала ещё в пятницу.
– У нас машинка сломалась, Антонина Павловна. Пустите?
Свекровь долго не отвечала. Марина уже готова была развернуться и уйти, но тут Антонина Павловна отступила в сторону, пропуская её в прихожую.
– Сломалась, значит, – сказала она сухо. – Ну, проходи. Только порошок у меня простой, без всяких ваших запахов. Не обессудь.
И пошла в ванную, не оглядываясь.
Марина разулась, поставила ботинки носами к стене и понесла сумку следом. Антонина Павловна уже стояла у машинки. Открыла дверцу, подождала, пока Марина загрузит рубашки и полотенца, насыпала порошок. Повернула ручку, нажала кнопку. Машинка вздрогнула, булькнула водой и загудела.
Работала она прекрасно.
Потом они сидели на кухне. Антонина Павловна – на своей табуретке у окна, сложив руки на коленях. Марина – напротив. Обе молчали и слушали, как гудит в ванной барабан.
– Антонина Павловна, – сказала Марина. – А давление у вас как? Утром мерили?
Свекровь повернулась от окна и посмотрела на невестку.
– Утром сто сорок было, – сказала она наконец. – На девяносто. А вечером, Мариночка, ты не поверишь…
И Марина приготовилась слушать.















