К концу марта снег возле госпитального крыльца почернел и осел, а с крыши звонко падали капли, образуя на дороге лужу. Варя всякий раз обходила её стороной , придерживая сумку, и прежде, чем подняться по ступеням, поправляла платок. В сумке она несла немного гостинцев: кулёк сухарей, в кастрюльке картофельный кисель. Однажды она принесла маленькую баночку настоящего варенья, и потом вся палата долго гадала, откуда в военном городе взялось такое богатство.
— Для жениха берегла, — сказал усатый артиллерист с перевязанной рукой. — А жених, выходит, вот он.
Варя тогда вспыхнула и принялась развязывать сумку. Лейтенант Белов лежал у окна, положив руки поверх одеяла. Глаза у него были закрыты плотной повязкой, и оттого лицо казалось особенно неподвижным, только у губ обозначилась улыбка.
— Не слушайте его, Варя. Он со вчерашнего дня завидует. Ему жена прислала письмо, велела после войны домой без ноги не являться, — сказал Белов.
— Да обе у меня на месте! — возмутился артиллерист. — Я ей писал, что ранен. Но ноги, слава Богу, остались.
Варя засмеялась, и Белов повернул голову на её голос. Он всегда так делал, даже если она всего лишь здоровалась у двери. В палате ещё продолжали говорить, скрипела чья- то кровать, звякала посуда, а он уже приподнимался на подушке и спрашивал:
— Пришли?
Сначала она отвечала: «Пришла», — и сразу принималась рассказывать о Зое. Теперь всё чаще садилась рядом на стул, и говорила о том, что видела по дороге: на трамвайной остановке мальчишка уронил целую сетку пустых бутылок, а дворник у госпиталя наконец откопал скамейку, которой всю зиму не было видно.
Белов слушал внимательно. Иногда просил повторить какую-нибудь мелочь.
— А бутылки все разбились?
— Одна уцелела.
— Ну, значит, не зря нёс.
И Варя, ещё по дороге решившая сегодня посидеть недолго, оставалась до самого ужина.
В первый раз её привела сюда Зоя.
Они дружили со школы, потом вместе пошли работать на швейную фабрику. Зоя была видная, бойкая девушка, с густыми тёмными волосами и привычкой говорить так уверенно, словно всё на свете знала. Варя рядом с ней казалась тихой, хотя на работе именно ей поручали обучать новых девчат: она терпеливо объясняла, не повышая голоса, и могла три раза распороть чужую строчку, ни разу не упрекнув.
С Сергеем Беловым Зоя познакомилась перед войной. Он тогда учился в лётном училище, приезжал к тётке на каникулы и однажды проводил её с танцев. Потом были письма, фотография в форме, короткий приезд летом сорок второго. Зоя показывала девчатам подаренный им шёлковый платочек, рассказывала, как они после войны уедут к морю, потому что он непременно будет служить там, где тепло.
О том, что Белов ранен и находится в их городе, Зоя узнала в январе. Письмо прислала госпитальная сестра. Сам он писать не мог.
В тот вечер Зоя долго сидела у Вари, даже пальто не сняла. Провела пальцем по краю стола, посмотрела на окно.
— Сходишь со мной? У него здесь больше никого нет. Тетка уехала, навестить его некому.
— Конечно. Когда?
— Завтра.
У госпитальных ворот Зоя остановилась. Варя поначалу решила, что ей стало дурно: та стояла бледная, крепко прижав к груди сумочку.
— Я не пойду.
— Ты чего?
— Не могу, Варя.
Они отошли к забору. Зоя смотрела в сторону улицы, по которой медленно тащился грузовик с дровами.
— Мне Николай предложение сделал. Правда, я ответ еще не дала, — сказала она.
Варя знала Николая. Он работал на фабрике механиком, был старше их обеих, ходил после ранения с тростью. С осени провожал Зою домой, помог её матери привезти топливо, однажды починил печную дверцу.
— А Сергею ты написала?
Зоя покачала головой.
— Я ждала… Не знала, как. Он всё писал, что вернётся. А теперь вот…
— Теперь он ранен.
— И еще не известно — будет видеть или нет. Мне медсестра сказала, как слышала, что врач говорил про плохие прогнозы.
Зоя вытащила из сумочки письмо. Конверт был уже надписан, но не заклеен.
— Передай ему. Только не сразу. Посмотри сначала, как он там. Если совсем плох, не отдавай. Скажешь, я на работе, меня не отпустили. А потом я сама приду.
Варя взяла конверт и долго держала его, не убирая в карман.
— Зоя, лучше бы ты сама. Он же ждет
— Не могу я сейчас. Ты сегодня сходи, а я после.
В палате было жарко, пахло лекарствами. Белов, услышав чужие шаги, сразу спросил, кто пришёл. Варя назвалась, напомнила, что они встречались у Зои перед войной.
— Помню, — сказал он. — Вы ещё пуговицу мне пришивали. На гимнастёрке.
Она удивилась, что он запомнил такой пустяк.
— А Зоя где?
— На смене. Не смогла вырваться.
Он помолчал, потом шевельнул рукой.
— Садитесь. Расскажите, как она.
Варя рассказала о фабрике, о Зоиной матери, о том, что у них во дворе снова замёрзла колонка. Белов слушал, иногда улыбался, а когда она собралась уходить, попросил:
— Вы ей передайте, что я ее жду. Только вот увидеть не смогу.
— Врачи что говорят?
— Что торопиться не надо.
Письмо она унесла обратно. Зоя, выслушав её, села на табурет и закрыла лицо руками.
— Господи, Варя. Он что же, совсем ничего не видит?
— Пока нет.
В комнате долго было тихо. За стеной соседка уговаривала ребёнка съесть кашу.
— Ты ещё сходи к нему, — попросила Зоя. — Он тебя знает. А я соберусь и приду.
Зоя продолжала встречаться с Николаем. Варя узнала об этом от фабричных девчат. После смены дождалась Зою у проходной и вернула письмо.
— Сама отнесёшь.
— Не сердись на меня.
— Я не сержусь. Только он спрашивает.
Зоя стояла, опустив голову. Из ворот выходили женщины, здоровались, кто-то позвал её по имени, но она не отозвалась.
— Я не смогу за ним ухаживать, — проговорила Зоя тихо. — Ты меня знаешь. Я даже в больницу к матери одна идти боюсь. А тут на всю жизнь. Скажи, разве лучше было бы выйти за него, а потом… Нет, я со слепым жить не смогу.
Она не договорила. Варя отошла, потому что слушать дальше не могла. В тот вечер она решила больше в госпиталь не ходить. Поужинала, легла, долго смотрела в темноту, вспоминая, как Белов нащупывал край тумбочки, чтобы поставить стакан.
На следующий день она принесла ему сухарей.
— Зоя не придёт, — сказала Варя.
Белов лежал спокойно. Только пальцы, державшие край одеяла, медленно разжались.
— Другого нашла?
Варя подняла на него глаза.
— Вы знали?
— Догадывался. Я же здесь, рядом, а она не идет. Значит, не хочет. Значит, нашла замену.
Он повернул лицо к окну. За стеклом скребла по подоконнику голая ветка.
— Вы мне сразу сказать хотели?
— Да.
— А почему не сказали?
Варя не нашла ответа. Он некоторое время молчал, затем попросил подать ему воды. Пил медленно, держа стакан обеими руками.
— Не надо её больше уговаривать, — сказал он. — И писем мне от неё не приносите.
Варя кивнула, забыв, что он не видит.
— Хорошо.
Она поправила на спинке кровати полотенце, собрала крошки в ладонь. Надо было уходить, но встать почему-то не получалось.
— А вы сами придёте ещё? — спросил Белов.
— Если хотите.
— Хочу.
После этого о Зое они почти не говорили.
Варя узнала, что Сергею двадцать шесть лет, что до училища он жил с матерью под Рязанью, а возле их дома росла старая груша с дуплом. Отец умер ещё до войны. Мать в письмах уверяла, что здорова, но Сергей тревожился: зимой соседка приписала несколько строк, и из них выходило, что мать давно не встаёт с постели.
Варя стала писать ей под его диктовку. Сначала он говорил медленно, подбирая слова, потом привык и порой забывался, обращался к матери совсем по-домашнему. Варя сидела, склонившись над бумагой, и чувствовала себя неловко, будто невольно подслушивала чужой разговор.
— Вот это не пишите, — спохватывался он.
— Я уже написала.
— Тогда пусть будет.
Однажды он попросил прочесть всё письмо с начала и, выслушав, вдруг сказал:
— Припишите от себя. Что я не такой страшный, как она, наверно, думает.
Варя улыбнулась.
— Так и написать?
— Так и напишите.
Она приписала, что Сергей поправляется, ест хорошо и с товарищами шутит. Подписалась: «С уважением, Варвара».
Через две недели пришёл ответ. Мать благодарила её, просила не оставлять сына и в конце вывела крупными, неровными буквами: «Серёжа у меня хороший. Только упрямый. Вы уж с ним поласковее».
Варя прочитала эти строки молча, а Сергей спросил:
— Что там ещё?
— Привет мне передаёт.
Он чуть улыбнулся и не стал расспрашивать.
В палате её давно считали невестой. Сначала Варя пыталась объяснять, но усатый артиллерист, которого звали Фёдором Ильичом, только отмахивался.
— Нам виднее. Невеста и есть. А что не объявляете, так нынче многие скромные.
При Сергее она больше не возражала. Ей казалось, ему неприятно будет снова говорить о Зое.
В апреле Белова перевели в небольшую палату на втором этаже. Операцию назначили на четверг. Варя пришла накануне, принесла письмо от матери и яблоко, которое в воскресенье выменяла на вязанные носки.
Сергей был непривычно разговорчив. Расспрашивал, где она живёт, далеко ли фабрика, отчего она ходит пешком, если можно сесть на трамвай.
— От трамвая всё равно идти, — объяснила Варя. — А пешком я через сквер. Там уже сухо.
— И дом у вас какой?
— Обыкновенный. Деревянный, в два этажа. У ворот рябина. Только она кривая, её ещё зимой грузовиком задели.
— А окна куда?
— Во двор. У меня одно окно. Зачем вам?
— Запоминаю.
Она подняла голову, но он лежал с прежним спокойным выражением лица, и Варя решила, что он просто боится завтрашнего дня и старается говорить о чём-нибудь постороннем.
— Вы не тревожьтесь, — сказала она. — Я в пятницу приду.
— Точно?
— Точно.
Он протянул руку поверх одеяла. Варя подумала, что ему нужен стакан, но он нашёл её пальцы и осторожно притянул к себе.
— Посидите ещё немного.
Она осталась. В коридоре уже убирали, прошла сестра и заглянула в палату, но ничего не сказала. Сергей держал Варину руку, а она смотрела на его лицо и впервые не прятала от себя то, о чём прежде боялась думать.
После операции несколько дней к нему не пускали. Варя приходила, узнавала у сестры, как он, и уходила. На пятый день ей сказали, что всё идёт хорошо. Ещё через неделю позволили зайти ненадолго.
Он услышал её шаги и улыбнулся.
— А я уж думал, вы дорогу забыли.
— Меня не пускали.
— Знаю. Мне говорили.
Варя села. Рядом, на свободной кровати, лежал приготовленный для перевязки лоток. Вскоре вошёл врач, попросил её подождать в коридоре. Она поднялась, но Сергей удержал край её рукава.
— Пусть останется, если можно.
Врач взглянул на неё и разрешил отойти к двери.
Когда повязку сняли, Сергей долго сидел неподвижно, опустив голову. Один глаз оставался закрыт, другой он приоткрыл с трудом.
— Не торопитесь, — сказал врач. — Сначала на свет. Что перед вами?
— Окно.
— Хорошо. А теперь сюда.
Сергей повернул голову. Варя стояла у двери, в тёмном платье, с платком в руках. Он смотрел в её сторону, щурился.
— Женщина, — произнёс он. — У двери.
— Верно. На сегодня довольно.
Сестра снова наложила лёгкую повязку. Врач вышел, а Варя всё стояла на месте.
— Варя? — позвал Сергей. — Вы здесь?
Она подошла, поправила на стуле свою сумку.
— Здесь.
— Я вас видел.
Он сказал это тихо, почти удивлённо. Варя вдруг ощутила, как сильно колотится у неё сердце.
— Вам теперь отдыхать надо. Я пойду.
— Уже?
— Смена завтра ранняя.
Она быстро собралась и ушла.
В пятницу Варя не пришла. В воскресенье тоже.
Сергей сначала решил, что её не отпустили с работы. Потом вспомнил, как торопливо она ушла, как неловко высвободила руку. Он попросил сестру узнать, не заболела ли Варя, но та знала лишь название фабрики. Адреса никто не записал.
К середине недели он уже различал лица тех, кто подходил близко. Врачи были довольны, велели беречь глаз, не читать, не пытаться смотреть вдаль. Сергей послушно отворачивался от яркого окна, считал шаги от кровати до двери и слушал коридор.
Фёдор Ильич, который пришёл проведать его, сразу заметил:
— С невестой поссорился?
— Не невеста она мне.
— А я тебе что говорю? Поссорился.
Сергей отвернулся, но артиллерист не уходил. Потоптался у кровати, достал из кармана кисет.
— Ты, Белый, не дури. Женщина ползимы к тебе бегала. Это я со стороны наблюдал, мне хорошо видно.
— Я её ничем не обидел.
— Ты так думаешь. А она, может, иначе.
В четверг Сергей попросил отпустить в город.
Врач даже очки снял.
— Куда это?
— Надо по личному делу.
— Вы вчера в дверной косяк плечом попали. Какое вам личное дело?
Сергей помолчал, потом сказал:
— Мне человека найти надо.
Врач посмотрел на него внимательнее.
— Ту девушку, что к вам ходила?
— Да.
— А вызвать нельзя?
— Если бы можно было, я бы не просился.
До субботы его не отпускали. Потом врач велел сестре проверить, как он спускается по лестнице, выдал тёмные очки и приказал вернуться до вечера. Провожать Сергея вызвался Фёдор Ильич, но его самого дальше госпитального сада ещё не пускали.
— Фабрику найдёшь, а там язык есть, — напутствовал он. — Только сразу говори толком. Ты лётчик, тебе издали заходить привычно, а тут не надо.
— Да я даже фамилию ее не знаю, — признался Сергей. Но план у него уже созрел. Он знал фамилию Зои.
На фабрике Сергей долго ждал у проходной. Дежурная сначала отказывалась звать работницу без разрешения мастера, потом сжалилась, отправила кого-то в цех. Вышла Зоя.
Он узнал её только по голосу.
— Серёжа?
Она остановилась перед ним, оглядела тёмные очки, осторожно коснулась рукава.
— Ты видишь?
— Немного.
Зоя улыбнулась, но он этого почти не различил.
— А я всё собиралась прийти. Варя говорила, операция…
— Мне Варю надо найти.
Рука на его рукаве замерла.
— Варю?
— Она не приходит. Не заболела?
Зоя отвела глаза. За проходной звякнул колокол, потянулись на обед работницы.
— Нет. Работает.
— Позови её.
— Сегодня у неё выходной.
— Тогда адрес дай.
Зоя ничего не ответила. Он услышал, как она перебирает застёжку сумочки, и вспомнил эту привычку: перед войной она так же теребила браслет часов, если разговор ей не нравился.
— Ты зачем к ней? — спросила она.
— Поговорить.
— Серёжа, она ведь по моей просьбе к тебе ходила. Ты не думай…
— Сначала по твоей, — перебил он. — Адрес скажи.
Зоя назвала улицу и номер дома. Он повторил, чтобы запомнить, поблагодарил и повернулся к воротам.
— Я ей зла не желала, — сказала она ему вслед.
Сергей остановился.
— Что ты ей сказала?
Зоя молчала. Он ждал, стоя посреди прохода, и работницы обходили его с двух сторон.
— Я сказала, что ты меня любишь, — проговорила она. — Ведь так и есть. Ведь правда? Сейчас ты видеть стал, и я немного освободилась. Приходить к тебе буду. Всё у нас наладится.
Сергей поправил очки. В открытую дверь проходной врывался яркий солнечный свет, от этого начинало ломить висок.
Сергей ничего не сказал, пошел на улицу.
Дом он нашёл не сразу. Дважды спрашивал дорогу, один раз прошёл нужный переулок и вернулся, держась ближе к заборам. Рябину у ворот узнал по кривому стволу.
Варина комната оказалась на первом этаже. Дверь открыла пожилая женщина, оглядела его и позвала:
— Варвара, к тебе военный.
Из глубины комнаты послышался лёгкий стук: Варя, должно быть, поспешно положила что-то на стол. Потом шаги приблизились.
— Сергей?
Он снял фуражку.
— Здравствуйте.
Варя стояла против света, и лица он почти не видел. Только светлую полоску воротника да тёмные волосы, убранные назад.
— Вы как сюда? Вам же нельзя…
— Сегодня можно. До вечера.
Женщина у двери незаметно отошла. Варя посторонилась, пропуская его. Комната была маленькая, от окна тянуло прохладой. На столе лежала раскрытая книга.
— Садитесь. Тут стул.
Он сел, положил фуражку на колени. Варя осталась стоять.
— Вы почему не приходите?
Она поправила косу.
— У вас всё хорошо. Операция удачная. Я узнавала.
— У кого?
— У медсестры. Внизу.
Он поднял голову.
— Значит, приходили?
— Один раз.
— И ушли?
Варя молчала. За стеной громко заговорило радио, потом звук убавили.
— Вы на меня посмотрите, — попросил Сергей.
Она невольно вскинула глаза.
— Я смотрю.
Он чуть улыбнулся.
— А я пока плохо вижу. Ближе подойдите.
Варя подошла, но не вплотную, остановилась у края стола.
— Мне Зоя сказала, о чём вы говорили.
Она побледнела.
— Вы с ней встречались?
— Я вас искал. Пришёл на фабрику.
— Не надо было. Вы после операции, вам покой нужен.
— Варя, я две недели лежу и слушаю, как в коридоре ходят. Всех уже по шагам знаю. Сестра идёт — знаю. Врач — знаю. А ваших нет.
Она сжала руки перед собой.
— Я думала, вам неловко. В палате всё невестой зовут, а вы из вежливости молчите. Я же сама не поправляла. Сначала из-за Зои, а потом…
Варя отвернулась к окну. На дворе соседский мальчишка пытался расколоть слишком толстое полено, и всякий раз топор глухо застревал в древесине.
— Потом мне хотелось, чтобы так было, — договорила она тихо. — Вот я и ушла. Пока вы не стали видеть, как следует.
Сергей некоторое время сидел молча. Потом поднялся, осторожно отодвинув стул.
— Я вас и сейчас толком разглядеть не могу. А голос ваш помню лучше всего. Просыпаюсь утром — и думаю, что вы сегодня расскажете. Вы в прошлый раз про сквер начали, а закончить не успели. Там что, скамейки красят?
Варя неожиданно засмеялась, и тут же слёзы потекли у неё по щекам.
— Красят.
— Вот. А я не знаю, можно садиться или ещё нельзя.
Он протянул руку, нащупал её пальцы.
— Вы со мной из жалости сидели?
— Нет.
— И я вас не из вежливости ждал.
Она шагнула ближе. Сергей коснулся её щеки, неловко провёл ладонью по волосам.
— Не уходите больше молча. Если я что не так скажу, вы мне скажите. Я не всегда понимаю сразу.
Варя взяла его руку обеими ладонями и прижалась к ней лицом. Он стоял неподвижно, боясь сделать лишнее движение. От её волос пахло мылом .
В госпиталь они вернулись вместе, перед ужином. Варя шла с левой стороны, предупреждала о ступеньках и сердито поправляла ему очки, когда он пытался их снять.
— Мне так темно.
— Врач велел.
— Вы теперь всё время врачом будете пугать?
— Буду. Привыкайте.
На лестнице Сергей остановился, пропуская санитарку с ведром, и тихо спросил:
— Завтра придёте?
Варя посмотрела на него с прежней мягкой улыбкой.
— Приду.
В коридоре Фёдор Ильич стоял у окна, ждал.
— Нашлась невеста! А мы уж тут думали, лётчик с курса сбился.
Варя по привычке вспыхнула, но Сергей не дал ей отойти. Держал её руку открыто.
— Нашлась, — сказал он.
Фёдор Ильич довольно кашлянул и медленно направился в свою палату.
На другой день Варя пришла в госпиталь, как всегда, сразу после работы.
Сергей уже ждал. Варя села рядом с кроватью и начала рассказывать ему про сквер: скамейки там выкрасили в зелёный цвет, дорожки уже просохли, и возле ограды, на самом солнцепёке, распустились первые жёлтые цветы.
Конец.















