Первый кусок хлеба Марья нашла под Настиной подушкой.
Это был не настоящий каравай — неровная, чуть подгоревшая краюха, величиной с ладонь, но в ту зиму сорок второго года и такой кусок казался богатством. В деревне уже давно не пахло выпечкой. Немцы забрали зерно, мельницу поставили под охрану, коров переписали по дворам, а за спрятанный мешок ржи могли поставить хозяина к стене. Люди толкли мерзлую картошку, сушили лебеду, варили свекольную ботву. Поэтому Марья долго стояла над кроватью старшей дочери, держа хлеб обеими руками, словно он мог ответить, откуда взялся.
В избе за столом сидели младшие — девятилетний Мишка и пятилетняя Дуня. Перед ними стояли чугунные миски с жидкой похлебкой. Дуня черпала ложкой медленно, надеясь поймать картофельный кусочек, а Мишка уже выскоблил свою посуду и теперь поглядывал на сестрину.
— Не смотри, — сказала Марья. — Она маленькая.
— Я ничего.
— Глаза от чашки убери.
Мишка отвернулся.
Марья снова посмотрела на хлеб.
Насте было девятнадцать. До войны она собиралась замуж за Федю Корнева, но Федя ушел в армию в первые дни, и с тех пор пришло всего два письма. Последнее — весной. Потом фронт откатился далеко на восток, деревню заняли немцы, а о Феде не было ни слуха, ни похоронки.
Последние недели Настя стала странной. Вечером, когда младшие засыпали, долго сидела у окна, прислушивалась к улице. Утром мать несколько раз просыпалась и не находила ее на лежанке. Настя возвращалась перед рассветом, тихо снимала валенки, пробиралась к печке и ложилась, не раздеваясь.
На вопросы отвечала одно:
— Ходила к Лушке.
— Среди ночи?
— У нее мать хворает.
Марья знала Лушкину мать. Та действительно хворала, только помогать ей ночью Настя раньше не бегала.
А потом в доме стал появляться хлеб.
Сначала половина краюшки лежала возле Дуниной миски.
— Откуда? — спросила Марья.
Настя пожала плечами.
— Дали.
— Кто?
— Какая тебе разница? Ешьте.
— Я спрашиваю — кто дал?
— Мама, ну что ты пристала?
Хлеб она разрезала на три части. Матери, Мишке, Дуне.
Себе не взяла.
— А ты?
— Не хочу.
Марья едва не рассмеялась.
Не хотела Настя хлеба. В доме, где последние две недели ложились спать с пустыми животами.
— Бери.
— Я там поела.
— Где — там?
Настя отвернулась.
— У Лушки.
Марья ничего не сказала, но ночью долго не спала.
Через три дня хлеб появился снова. Настя принесла краюху под шалью и положила на стол.
Дуня увидела первой.
— Хлебушек!
Она кинулась к столу, обеими руками обхватила горбушку и прижала к груди.
Настя засмеялась:
— Эй, мышь, отдай. Сейчас поделю.
Марья смотрела на дочь.
— Где взяла?
Улыбка исчезла.
— Достала.
— Где?
— Мам…
— Я спросила.
— Помогаю людям. За это дают.
— Каким людям?
Настя резко положила нож.
— Какая тебе разница, если дети сытые?
— Мне большая разница.
— А мне нет.
Она отрезала Дуньке ломтик, потом Мишке.
Себе опять не взяла.
Марья начала замечать мелочи. На Настином платье появился новый разрыв возле локтя. На запястье однажды проступил синяк. Потом еще один, выше, под рукавом. Как-то утром девушка вошла в избу совершенно белая, с посиневшими губами, бросила на стол хлеб и сразу легла лицом к стене.
— Ты где была?
— Сказала же.
— Лушка вчера сама ко мне приходила.
Настя замерла.
Марья подошла ближе.
— И сказала, что ты у нее две недели не была.
— Значит, не была.
— А где была?
— Потом скажу.
— Когда — потом?
Настя повернулась.
— Когда немцев здесь не будет.
Эта фраза испугала мать больше, чем все остальное.
— Ты связалась с кем?
— Ни с кем.
— С лесными?
— Тише ты!
— Так с кем?
Настя вскочила и схватила ее за руки.
— Мам, ради Бога, не спрашивай. Чем меньше знаешь, тем лучше.
— Для кого лучше?
— Для всех нас.
Она сказала это с такой отчаянной серьезностью, что Марья отступила.
Но подозрение уже вошло в дом.
Через неделю соседка Фекла остановила Марью возле колодца.
— Ты свою-то придержала бы.
— Чего?
Фекла скривила рот:
— Ночами девке где положено быть? Дома.
Марья поставила ведро.
— Говори прямо.
— Видели ее возле бывшей пекарни.
У Марьи похолодели руки.
Пекарню немцы забрали еще осенью. Там теперь пекли хлеб для гарнизона. Возле входа днем и ночью стоял часовой, а работали несколько деревенских женщин, которых назначила управа.
— Кто видел?
— Видели.
— Кто?
Фекла пожала плечами.
— Людей много. Небось не воздухом ваши ребятишки питаются.
Марья схватила ее за рукав.
— Что ты хочешь сказать?
— Ничего я не хочу. Только немецкий хлеб бесплатно никто не дает.
Фекла вырвала руку и ушла.
Марья еще долго стояла возле колодца.
Перед глазами возникли Настины синяки. Ночные уходы. Хлеб. Молчание.
«Немецкий хлеб бесплатно никто не дает».
Домой она вернулась сама не своя.
Настя сидела возле печи и штопала Мишкину рубаху. Младшие играли на полу ореховыми скорлупками.
Марья поставила ведра.
— Встань.
Настя подняла голову.
— Что?
— Встань, говорю.
Девушка медленно положила рубаху.
— Мам, чего ты?
— Где прошлой ночью была?
— Опять?
— Где?
— Ходила…
— К пекарне?
Настино лицо изменилось.
— Значит, правда.
— Что правда?
— Ты мне скажи.
— Мам…
— Хлеб оттуда таскаешь?
Настя побледнела. Мишка перестал играть.
— Детей отправь, — тихо сказала девушка.
— Нет! Пусть слышат!
— Не надо при них.
— А тебе не стыдно при них хлеб на стол класть?
Настя медленно поднялась.
— Ты о чем?
Марья почувствовала, как её начинает трясти.
— Я тебя не для того растила, чтобы ты за немецкий хлеб неизвестно чем расплачивалась!
Дуня испуганно посмотрела на сестру. Настя стояла, будто ее ударили.
— Что ты сказала?
— То и сказала.
— Повтори.
— Вся деревня уже знает, где ты ночами шляешься!
— Вся деревня?
— Не строй дурную! Возле немецкой пекарни тебя видели. Хлеб оттуда приносишь. Мне Фекла сказала.
Несколько секунд Настя молчала.
Потом тихо спросила:
— И ты ей поверила?
— А чему мне верить? Тебе? Ты хоть раз правду сказала, где пропадаешь?
— Не могла сказать.
— Почему?
— Потому.
— Вот и я говорю — почему.
Настя посмотрела на младших. Дуня уже плакала, ничего не понимая. Мишка сидел неподвижно.
— Мама, остановись.
— Нет уж. Теперь ты скажешь все. Откуда хлеб?
Настя сжала губы.
— Не скажу.
— Тогда убирайся.
Мишка вскочил.
— Мам!
— Молчи!
Настя словно не поняла.
— Что?
— Уходи из моего дома.
— Мама…
— Я детям такой хлеб давать не стану!
— А какой станешь? — вдруг выкрикнула Настя. — Из лебеды? Из гнилой картошки? Дуня вчера в обморок упала!
— Лучше голодать, чем…
Она не договорила. Настя побледнела еще сильнее.
— Чем что?
Марья отвернулась. Но сказанное уже невозможно было вернуть. Дочь подошла к лавке, взяла старую фуфайку и начала надевать.
Дуня бросилась к ней:
— Настя, ты куда?
— Никуда, маленькая.
— Мама сказала уходить.
— Мама сердится.
— Ты вернешься?
Настя присела и прижала сестру к себе.
— Конечно.
Марья стояла у окна.
— Не обещай того, чего не знаешь.
Настя поднялась.
— Ты сама-то понимаешь, что делаешь?
— Понимаю.
— Нет.
— Уходи.
Настя долго смотрела на мать, будто ждала, что та сейчас опомнится. Марья не опомнилась. Дверь хлопнула. Дуня заревела. Мишка подбежал к окну и смотрел, как сестра идет по улице, не оглядываясь.
— Из-за тебя ушла, — сказал он.
Марья обернулась.
— Что?
— Из-за тебя!
— Замолчи.
— Она ничего плохого не делала!
— Ты почем знаешь?
Мальчик сжал кулаки.
— Знаю.
Марья шагнула к нему.
— Что ты знаешь?
Он отвернулся.
— Ничего.
— Миша.
— Ничего!
Она схватила сына за плечо.
— Говори.
Он вдруг заплакал — зло, беззвучно, размазывая слезы рукавом.
— Она велела не говорить.
У Марьи замерло сердце.
— Что не говорить?
Мишка упрямо молчал.
— Михаил!
Он вскинул голову.
— Она ночью не к немцам ходит!
— А куда?
— За пекарню.
— Зачем?
— Там дядя Петро приходит.
Имя прозвучало страшнее выстрела. Петро Глухов ушел к партизанам еще зимой. Марья опустилась на лавку.
— Какой Петро?
— Наш. Который раньше в кузнице.
— Ты его видел?
Мишка кивнул.
— Откуда?
— Один раз за Настей пошел.
— Когда?
— Давно.
— Зачем она к нему ходит?
Мальчик всхлипнул.
— Относит.
— Что?
— Не знаю. Бумажки. Иногда маленькие свертки.
Марья почувствовала, как холод проходит по спине.
— А хлеб?
Мишка посмотрел на нее испуганно.
— Она его не у немцев берет.
— Тогда где?
— Из пекарни.
— Ты же сказал…
— Там тетка Аксинья работает. Ночью.
Марья знала Аксинью. Ее мужа немцы расстреляли еще осенью.
— Что делает Настя?
— Помогает ей мешки таскать.
— За хлеб?
Мишка покачал головой.
— Не только.
— Говори толком!
Мальчик закрыл лицо руками.
— Они хлеб лесным берут.
Марья перестала дышать.
— Что?
— Аксинья буханки прячет, Настя выносит. Большую часть дяде Петру отдает. Там раненые есть. А нам приносит, сколько останется.
Марья смотрела на сына.
В ушах звенело.
— Почему она вся в синяках?
Мишка замолчал.
— Миша.
— Ее поймали один раз.
— Кто?
— Полицай.
Марья вцепилась пальцами в край стола.
— Какой полицай?
— Рыжий. Который у комендатуры.
— И что?
— Он увидел, что она из пекарни выходит. У нее хлеб был.
Мальчик заговорил торопливо, будто боялся, что мать остановит.
— Она сказала, что украла для себя. Он её в сарай увел. Потом утром выпустили. Настя пришла, у нее кровь была на губе. Она мне сказала, чтобы тебе не говорил.
Марья закрыла глаза.
Перед ней возникла дочь в то утро: белое лицо, синие губы, хлеб на столе, потом — сразу на кровать, лицом к стене.
— Господи…
Мишка продолжал:
— Она свою еду не ела.
— Какую?
— Которую Аксинья давала. Всегда нам несла.
— Почему ты молчал?
— Настя сказала, если узнаешь, запретишь ей ходить. А там раненые без еды.
Марья поднялась так резко, что лавка перевернулась.
— Куда она пошла?
Мишка испуганно отступил.
— Не знаю.
— Куда она обычно идет?
— Я же сказал — к пекарне.
За окном уже темнело.
Марья выбежала из дома без платка.
Мишка кричал вслед:
— Мам! Там комендантский час!
Она не остановилась.
Улица была пустой. Над крышами висел низкий сизый сумрак, возле управы уже зажгли фонарь. Марья бежала, спотыкаясь о мерзлые колеи. В голове стучало только одно: «Уходи из моего дома».
Пекарня стояла возле бывшей школы. Из трубы шел дым, во дворе горел фонарь, у ворот ходил часовой. Марья не могла подойти. Остановилась за сараем, прижалась к стене.
— Настя… Настенька…
Никто не ответил. Она ждала. Минут десять. Двадцать. Руки онемели от холода. Потом возле дальней стены мелькнула тень. Марья шагнула вперед. Из-за угла вышла Аксинья. Одна. Увидев Марью, остановилась.
— Ты чего здесь?
— Настя где?
Аксинья сразу насторожилась.
— Дома, наверное.
— Не ври.
— Иди отсюда.
— Где моя дочь?
Аксинья схватила ее за локоть.
— Тише ты!
— Где она?!
— Уйди, дура! Всех погубишь!
Марья вцепилась в ее руки.
— Я ее выгнала.
Аксинья замерла.
— Что?
— Я думала… Мне сказали… Господи, Аксинья, где она?
Та долго смотрела ей в лицо, потом тихо выругалась.
— Побежала за овраг.
— К Петру?
— Да.
— Зачем?
Аксинья посмотрела на ворота пекарни.
— Сегодня людей в лесу прижали. Хлеб нужен. Лекарство тоже.
Марья закрыла рот рукой.
— Она вернется?
Аксинья не ответила.
— Аксинья!
— Если пройдет заставу — вернется.
— Если?
Женщина сердито шепнула:
— Ты думаешь, хлеб твой откуда брался? По воздуху прилетал? Мы каждую буханку под страхом петли выносим. А твоя Настя два месяца через посты ходит.
Марья пошатнулась.
— Почему она мне не сказала?
— Потому что у тебя двое малых. Поймают ее — начнут спрашивать тебя. Не знаешь — не выдашь.
Марья привалилась к стене. Аксинья вдруг сказала:
— Ты ей хоть спасибо говорила?
Марья закрыла глаза.
— Нет.
— А хлеб ела?
Этот вопрос ударил сильнее всего. Она вспомнила, как утром отрезала Дуньке ломоть. Как Мишка собирал крошки мокрым пальцем. Как сама жевала медленно, растягивая каждый кусок. И Настя сидела напротив с пустыми руками.
— Ела, — прошептала Марья.
Аксинья отвернулась.
— Тогда молись, чтобы вернулась.
До самого рассвета Марья сидела дома у окна. Дуня спала, прижав к щеке Настину старую кофту. Мишка не ложился. Сидел возле печи. Каждый звук с улицы заставлял обоих вздрагивать. Под утро скрипнула калитка. Марья вскочила. Дверь открылась.
Настя стояла на пороге. Платок сбился, на рукаве была грязь, под глазом темнел свежий синяк. Она увидела мать и остановилась.
— Ты чего не спишь?
Марья не могла говорить. Настя сняла фуфайку. Из-под нее выпала маленькая краюха хлеба. Дуня проснулась от стука.
— Настя!
Она босиком побежала к сестре. Настя подхватила ее.
— Тихо, мышь, холодно.
Марья смотрела на хлеб на полу.
— Это детям, — сказала Настя. — Больше сегодня не дали.
Мать медленно нагнулась, подняла краюху.
— Ты сама ела?
— Мам…
— Ела?
Настя отвела глаза.
— Не хотелось.
Марья подошла к ней.
— Мишка все рассказал.
Лицо девушки мгновенно изменилось.
— Что рассказал?
— Всё.
Настя резко посмотрела на брата.
— Я же просила!
— Не кричи на него.
— Ты понимаешь, что теперь…
— Понимаю.
Марья взяла дочь за руку. Настя попыталась высвободиться.
— Не трогай.
— Настя…
— Ты меня вчера из дома выгнала.
— Знаю.
— Перед детьми.
— Знаю.
— Сказала…
— Знаю, что сказала.
Голос у Марьи сорвался. Настя отвернулась.
— Тогда чего тебе надо?
Марья смотрела на ее разбитую губу, на синяк под глазом, на грязные руки.
— Прости меня.
Настя усмехнулась, но подбородок задрожал.
— Быстро ты.
— Не быстро.
Марья положила хлеб на стол.
— Я всю ночь ждала.
— А я два месяца ходила.
Мать опустила голову.
— Знаю.
— Нет, мама. Не знаешь.
Настя поставила Дуню на пол.
— Ты не знаешь, как стоять в темноте и ждать, пока часовой отвернется. Не знаешь, как хлеб под одеждой горячий, а тебе кажется, что все видят его через телогрейку. Не знаешь, как полицай спрашивает, кому несешь, а ты думаешь не о себе, а о Мишке, который дома проболтается, если его напугают.
Марья плакала.
— Я не могла вам сказать. Не потому, что не доверяла. Потому что если бы вас взяли, вы бы правда ничего не знали.
— Настенька…
— Не надо.
Девушка устало села. Марья налила ей похлебки.
— Ешь.
— Не хочу.
— Ешь.
— Детям оставь.
Марья поставила миску перед дочерью.
— Детям я отдам хлеб.
Настя взглянула на краюху.
— Не трогай пока. Утром разделим.
Мать вдруг придвинула хлеб к дочери.
— Нет.
— Чего?
— Этот ешь ты.
Настя нахмурилась.
— Мама, перестань.
Марья взяла нож и отрезала толстый кусок.
— Ешь.
— Я сказала…
— А я сказала — ешь!
Голос прозвучал почти по-прежнему властно, но тут же сломался.
— Хоть раз, доченька.
Настя замерла. Марья протянула ей хлеб обеими руками.
— За этот хлеб ты уже дорого расплатилась.
В избе стало тихо. Настя долго смотрела на кусок. Потом взяла. Отломила маленький уголок и машинально потянулась к Дуне. Марья перехватила ее руку.
— Нет.
— Она голодная.
— Сегодня сначала ты.
Настя подняла на мать глаза.
И вдруг заплакала. Не так, как плакала Дуня, громко и безутешно. Не как плакал Мишка, когда боялся. Она просто сидела, сжимая в пальцах хлеб, и слезы одна за другой падали на темную корку. Марья опустилась перед ней на колени.
— Прости меня.
Настя закрыла лицо рукой.
— Я так устала, мам.
— Знаю.
— Нет.
— Тогда расскажешь.
— Не сейчас.
— Не сейчас.
Марья осторожно обняла дочь. Сначала Настя сидела неподвижно, потом уткнулась ей в плечо. На столе лежала оставшаяся краюха. Мишка подошел, хотел взять крошку, но отдернул руку.
— Можно?
Настя вытерла глаза и усмехнулась:
— Бери уже.
Марья накрыла хлеб полотенцем. За окном занимался бледный зимний рассвет. Скоро по улице снова пройдут немцы, откроется пекарня, у ворот встанет часовой, а вечером кто-то будет ждать возле оврага.
Марья посмотрела на дочь.
— Сегодня никуда не пойдешь.
Настя подняла голову.
— Мам…
— Хоть сегодня.
— Там ждут.
Марья молчала. Настя медленно доела кусок и поднялась.
— Мне вечером надо.
Мать закрыла глаза.
Потом они замолчали, потому что за окном послышались немецкие голоса.
Настя вытерла лицо, подняла с пола фуфайку и, как всегда, прежде всего подошла к младшим — поправила Дуньке чулок, пригладила Мишке волосы.
Мать смотрела на дочь глазами, полными страха. ПЕред ней был человек, который каждую ночь выходил туда, куда сама Марья не сделала бы ни шага, а утром возвращался с хлебом и говорил, что не голоден.
Конец.















