Тебе пятьдесят два, мама! Какие пелёнки?! – сказала дочь

Анастасия отодвинула телефон от уха. Дочь кричала. Даша, которая двадцать лет говорила с ней вежливо и ровно, как с соседкой по лестнице, кричала!

А ведь права Дашка. Какие пелёнки?! Колени по утрам скрипят громче калитки, давление прыгает, как ему вздумается, очки она ищет по всему дому, а они у неё на лбу. Нормальные люди в её годы рассаду на подоконнике растят и сериалы смотрят. А не вот это всё.

И всё-таки.

– Даша, послушай меня…

– Нет, это ты послушай! – голос дочери дрогнул и сорвался. – Ты на меня в детстве столько времени не тратила, сколько сейчас на чужую! На чужую, мама! Ты её один раз видела!

И гудки.

Анастасия положила телефон на стол экраном вниз, будто он мог ещё что-нибудь сказать, и села.

Один раз. Это правда. Ровно один раз, в то октябрьское утро, когда она пошла открывать Ярославу ворота.

Ворота у них тугие, Ярослав всё собирается их поправить уже лет пять. А пока собирается, открывает их Анастасия. Он заводит машину, она выходит, тянет створку на себя, машет ему вслед и идёт досыпать. Дело нехитрое. Тем более что с весны ей спешить некуда. Всю жизнь отработала в две смены, а весной ушла. Колени сказали своё слово, и спорить с ними оказалось бесполезно.

В то утро было зябко и темно. Анастасия сунула ноги в галоши, накинула куртку, вышла к калитке и замерла.

На лавке, которую Ярослав когда-то сколотил у забора для соседских старушек, лежал свёрток. Байковое одеяло, серое, застиранное, перехваченное пояском от халата.

Первая мысль была злая. Ну, люди! Опять! Прошлой весной вот так же подкинули щенков, троих, и Ярослав потом месяц ходил по улице, раздавал. Совести нет совсем! Лишь бы самим не возиться!

Анастасия дёрнула поясок, отогнула край одеяла и забыла, как дышать.

Из одеяла показалось личико. Крохотное, сморщенное, с закрытыми глазами. Губы синие. Щёчки синие.

– Ярослав!!!

Потом она не могла вспомнить, как всё было. Помнила только, что расстегнула куртку и сунула свёрток туда, к себе, к самому телу, и держала, держала, а Ярослав бегал по двору с телефоном и кричал кому-то адрес. Помнила, что девочка – а это была девочка, она уже знала, хотя никто ещё не сказал – была лёгкая, как варежка, и совсем не плакала. И это было страшнее всего. Замёрзла же! Ночь-то какая была! Кто ж её тут оставил и когда?!

Скорая приехала быстро. Молодая фельдшерица глянула, потрогала, послушала, укутала свёрток сверху своим одеялом и сказала:

– Держите, раз согрели. Поедете с нами. Участковый вас в больнице опросит. Платок хоть наденьте, женщина!

Ярослав сунул ей в машину свой шарф. Про сапоги никто и не вспомнил. Анастасия ехала, прижимая к себе свёрток, и шептала что-то, сама не понимая что. Кажется, просила. Кого? Да всех сразу.

В приёмном покое девочку у неё забрали. Аккуратно, ловко, как будто она ничего не весила. Да она ничего и не весила.

– Спасибо, женщина. Дальше мы.

– Она синенькая была… – сказала Анастасия и сама не узнала свой голос.

– Замёрзла. Отогреем. Вы посидите, к вам сейчас подойдут.

И она сидела. В коридоре, на холодной клеёнчатой скамейке, в галошах, с шарфом Ярослава на шее. Руки было некуда деть. Руки помнили тяжесть, которой у них больше не было.

Участковый, немолодой, усталый, записывал долго. Во сколько вышла? Кого видела? Машину слышала? Собака лаяла? Никого. Ничего. Не лаяла.

– Будем искать, – сказал участковый и закрыл папку. – Найдём – ответит.

Не нашли. К концу октября участковый заезжал дважды. Камер на их улице нет, больницы и врачей в округе опросили, никто ничего не знает. Как будто девочка с неба упала. Прямо на лавку.

Анастасия каждое утро выходила к калитке и смотрела на эту лавку. Просто смотрела. Ярослав заводил машину, глядел на неё из окна и хмурился.

– Сниму я эту лавку. Сколько можно туда смотреть?

Не снял.

В больницу Анастасия звонила каждый день. Ей отвечали вежливо, но твёрдо:

– А вы ей кто?

И правда, кто? Тётка, которая везла её в скорой под курткой. Не мать. Не бабушка. Не родня. Свидетель, если по-умному.

Никто.

В опеку она пошла сама. Не потому что что-то решила. Просто больше идти было некуда. Женщина, которая её приняла, была немногословной и сухой, как прошлогодний лист. Выслушала, не перебивая, полистала какие-то бумаги и сказала:

– Спасибо, что не прошли мимо. Правда спасибо. Но права у вас никакого. Девочку из больницы переведут в дом ребёнка, в область. Мать ищут. Не найдут – будет устраиваться в семью.

– Как её зовут? – зачем-то спросила Анастасия.

– Анной записали.

Анной. Анечкой, значит. Нюрой. Нет, Нюрой не надо…

– А если я… – запнулась Анастасия и сама удивилась тому, что сейчас скажет. – Если я её возьму?

Женщина сняла очки и долго смотрела на неё.

– Сколько вам?

– Пятьдесят два.

– Закон не запрещает. Школа приёмных родителей, медицинская комиссия, справки, заключение. Месяца три-четыре, если не тянуть. Только сразу скажу, чтоб потом не плакали. На здоровеньких новорождённых у нас очередь стоит. Молодые семьи по году ждут. Не обнадёживайтесь.

На крыльце опеки Анастасия остановилась и глубоко вдохнула холодный воздух. Пятьдесят два. Ну и что?!

А то, что колени, давление и дочь, которая звонит по праздникам. Не притворяйся, Настя, сама всё знаешь.

Ну и что…

Вечером она долго ходила вокруг Ярослава. Тот сидел перед телевизором, смотрел новости и делал вид, что не замечает, как жена то садится рядом, то встаёт, то переставляет на полке одно и то же.

– Ярослав…

– Ну?

– Я в опеку ходила. Там школу надо пройти. По субботам, в области.

Ярослав выключил звук. Посидел, глядя в погасший экран. Анастасия ждала чего угодно. Что он скажет «с ума сошла». Что скажет «а обо мне ты подумала?». Что промолчит и уйдёт в гараж, как он умеет, на весь вечер.

– В субботу во сколько занятия? – спросил Ярослав.

Тридцать один год она прожила с этим человеком и всё никак не привыкнет. Он ведь ни разу в жизни не сказал ей ничего такого, о чём пишут в книжках. Ни разу! Зато в субботу он поедет с ней на занятия. В семь утра. По трассе. И будет сидеть там, большой, неловкий, и записывать в тетрадку всё, что скажут.

Анастасия ушла на кухню и там поревела немного. Совсем чуть-чуть. А потом позвонила Даше.

Зря, наверное. Но ведь нельзя было не сказать. Нехорошо же, если дочь узнает от соседей. Узнала от матери. И лучше от этого никому не стало.

Даша жила в областном городе одна. Работала много, получала хорошо, на вопросы о семье и детях отвечала одинаково: «Мне и так хорошо». Звонила по праздникам. Приезжала на день рождения отца, сидела вежливая, улыбчивая и чужая, а вечером уезжала, хотя автобус был и утренний. Анастасия знала, откуда это всё. Знала и не спорила.

Когда Даше было три года, Ярослав уехал на заработки на север. Денег не было совсем, а тут позвали, и он поехал. Анастасия осталась одна, работала в две смены, и Дашку пришлось отвезти к маме, в деревню, за сорок километров. Ненадолго. На годик, пока Ярослав не вернётся.

Ненадолго растянулось на семь лет. Ярослав возвращался и снова уезжал. Анастасия приезжала к дочери по воскресеньям. С автобуса бегом, с полными сумками, а вечером снова на автобус. Даша сначала ревела, цеплялась за юбку, потом перестала. Мама рассказывала, что по воскресеньям Дашка с утра садилась у окна и считала автобусы. Первый, второй, третий. Мамин – четвёртый. Если на четвёртом мама не приезжала, Даша слезала с подоконника и шла играть, будто ничего и не ждала.

Анастасия приезжала. Почти всегда. Почти.

Потом Даша стала встречать её у калитки вежливо, как гостью.

А когда Даше было семь, она за обедом сказала бабушке: «Мама, дай соль». И даже не заметила.

Анастасия тогда засмеялась. Громко, на весь дом. Мама глянула на неё и ничего не сказала, только соль Даше передала. А ночью Анастасия плакала в подушку, и утром подушку пришлось сушить на печке.

В десять лет она забрала дочь домой. Ярослав к тому времени перестал ездить, работа нашлась в райцентре, дом достроили. Только домой приехала уже не Дашка, а серьёзная девочка, которая спала лицом к стене и на «доченька» отвечала «что?».

С тех пор между ними так и стоит стенка. Тонкая, вежливая, как в новых домах. Всё слышно, а пройти нельзя.

А сегодня Даша закричала. Первый раз за двадцать лет. Может, это и хорошо? Кричит – значит, не всё равно.

Анастасия усмехнулась своим мыслям. Утешила себя, нечего сказать. Психолог! Психологов, кстати, на первом занятии в субботу оказалось много. Ну, как много? Двое. Молодой мужчина с бородкой и женщина постарше, которая говорила тихо и всё время улыбалась.

Школа приёмных родителей занимала две комнаты на третьем этаже старого здания в областном городе. Стулья, доска, чайник в углу. И пары. Молодые, красивые, взволнованные. Сидят, держатся за руки, переглядываются. Девочки в аккуратных свитерах, мальчики с серьёзными лицами.

И они с Ярославом. Анастасия в своей лучшей кофте, Ярослав в куртке, которую не стал снимать, потому что под ней была рубашка, а рубашку он надевает только на свадьбы и похороны.

Сидят, как будто родители кого-то из этих пар. Пришли за компанию. Проводить.

Анастасия поймала на себе взгляд девушки с соседнего ряда и улыбнулась ей. Девушка смутилась и отвернулась.

Ну а что ты хотела, Настя? Чтоб тебя тут за свою приняли? Тебе ж, если по-честному, внуков пора нянчить. Только внуков никто не даёт.

– Давайте познакомимся, – сказала женщина-психолог. – Расскажите, пожалуйста, каждый, почему вы здесь. Что привело вас к решению принять ребёнка в семью?

Говорили по кругу. Кто-то долго лечился и не получилось. Кто-то всегда мечтал о большой семье. Кто-то вырос в детском доме сам и хочет, чтобы хоть одному ребёнку повезло больше.

Дошла очередь до Анастасии. Она встала, хотя никто не вставал. Постояла. Поняла, что не знает, что сказать. Совсем не знает.

– У нас у калитки лавка стоит, – сказала она наконец. – Я на неё каждое утро смотрю. Вот.

И села. Кто-то хихикнул. Женщина-психолог посмотрела на неё внимательно и записала что-то в блокнот.

А в перерыве, когда Анастасия стояла у окна, к ней подошла та самая девушка с соседнего ряда.

– Извините, что я на вас смотрела. Мы просто три года ждём. Я думала, что это долго. А вы…

– А я, детка, всю жизнь ждала. Сама того не зная, – сказала Анастасия и сама удивилась, что это правда.

Как-то раз им дали задание написать письмо ребёнку, которого у них пока нет. Пары склонились над листочками, кто-то вздыхал, кто-то сразу строчил на две страницы. Анастасия сидела над пустым листом минут десять. Ну что ты ей напишешь?! «Здравствуй, это тётка с лавки»?

Ярослав написал быстро, одну строчку, и сложил листок пополам. Анастасия потом подсмотрела, когда он вышел покурить. Там было написано: «Ворота я поправлю».

Она смеялась до слёз. Прямо в коридоре, одна. Ворота он собирается поправить шестой год.

Занимались по субботам. Ноябрь, потом декабрь. Ярослав вставал в шесть, грел машину, вёз её по тёмной трассе, сидел на занятиях и писал в тетрадку крупными буквами, медленно, как пишут люди, которые давно не писали ничего, кроме записок «ушёл в гараж». Тетрадку эту Анастасия потом нашла у него в машине, в бардачке. Там было записано: «Ребёнку нужна предсказуемость. Не обещать того, чего не сделаешь». И подчёркнуто два раза.

Параллельно собирали бумаги. Справки, выписки, копии, ещё справки. Справка о несудимости первой пришла на Анастасию, и Ярослав долго разглядывал её за ужином.

– Тридцать один год живём, а я только теперь узнаю, что ты у меня не судимая, – сказал он. – Повезло.

– Тебе тоже повезло, – сказала Анастасия. – Твою я ещё не видела.

Медицинскую комиссию проходили неделю. Терапевт, молодая и строгая, долго слушала Анастасию, потом разглядывала её колени и наконец вздохнула:

– Жить будете. Только не прыгайте.

– Да куда уж мне прыгать, – сказала Анастасия. – Мне бы ходить.

Даша не звонила. Анастасия ей тоже. Набирала номер, смотрела на него и сбрасывала. А ну как опять закричит? А ну как не закричит, а скажет спокойно и вежливо, как раньше? Ещё хуже.

Ярослав иногда писал дочери сам. Анастасия видела, как он сидит вечером с телефоном и тыкает в экран одним пальцем. Что писал – не говорил. Она не спрашивала.

В опеку Анастасия звонила каждую неделю. Служащая отвечала одинаково: «Новостей нет. Занимайтесь». И клала трубку.

А в конце декабря не положила. Помолчала. На том конце кто-то прошёл по коридору, хлопнула дверь. Потом служащая сказала негромко, с трудом подбирая слова:

– Девочка тяжёлая. Сердце. Ещё в первый месяц нашли. Потому и не забирают.

Анастасия схватилась за край стола.

– В январе в области будут решать.

На том конце опять стало тихо.

– Вы ещё хотите?

– Хочу, – сказала Анастасия раньше, чем успела подумать.

– Занимайтесь, – сказала служащая и положила трубку.

Ночью Анастасия не спала. Лежала, смотрела в потолок и слушала, как Ярослав делает вид, что спит. Сердце. Синенькая была. А в приёмном сказали – замёрзла. Значит, не только замёрзла…

А если не выдержит? Маленькая же совсем! А если… А если я не выдержу? Мне пятьдесят два! Мне бы самой своё давление дотянуть до весны! Куда я лезу?! Права Даша, сто раз права!

– Не спишь? – спросил Ярослав в темноте.

– Не сплю.

– Будем брать?

Анастасия долго молчала.

– Будем, – сказала она.

Ярослав нашёл в темноте её руку и сжал. И больше ничего не сказал. Он вообще редко что-то говорит. Зато руку держал до утра.

В начале января Анастасия позвонила снова. Служащая выслушала, помолчала и сказала одной строчкой:

– Перевели в больницу. На этой неделе.

В области была одна больница, где оперировали таких маленьких. Анастасия это знала уже с декабря, когда полночи сидела в интернете и читала всё подряд, ничего не понимая.

Зачем она туда поедет – она не знала. К девочке её не пустят. Ничего не скажут. Кто она такая? Никто. Всё та же тётка с лавки.

Но дома она сидеть не могла. Ярослав взял отгулы и возил её, утром туда, вечером обратно. На следующий день снова. Анастасия сидела в вестибюле на жёстком стуле у окна, смотрела, как ходят люди. Врачи, мамы с детьми, бабушки с пакетами, какой-то дед с цветами. И ждала. Чего – сама не знала.

Женщина из гардероба на второй день спросила:

– Вы к кому?

– Ни к кому, – сказала Анастасия. – Я так. Посижу.

Гардеробщица посмотрела на неё с жалостью и больше не спрашивала. А назавтра принесла ей стул помягче, со спинкой, из своей каморки.

Даша пришла на третий день, ближе к обеду. Анастасия увидела её сразу, как только та вошла. Высокая, в светлом пальто, волосы собраны, лицо строгое. Совсем взрослая. Совсем чужая. Родная.

Даша огляделась, нашла мать глазами, подошла и села рядом. На соседний стул. Сумку поставила на колени.

Анастасия хотела что-то сказать и не смогла. Да и что тут скажешь? «Как ты узнала»? Понятно как. Ярослав написал. Своим одним пальцем.

Сидели молча. Мимо ходили люди. Где-то наверху, за дверями, куда Анастасию никогда не пустят, лежала девочка, которую она держала под курткой один раз в жизни. А рядом сидела девочка, которую она держала на руках тысячу раз, и всё равно, выходит, не удержала.

Даша не спрашивала, как дела. Не говорила «прости». Не говорила ничего. Просто сидела. С работы, наверное, отпросилась. И не уходила.

Этого было много. Анастасия знала, что этого очень много.

В четыре часа, пока рабочий день ещё не кончился, Анастасия позвонила в опеку. Пальцы не слушались, и попала она только со второго раза.

Служащая сняла трубку после первого же гудка.

– Сегодня. Мне оттуда сказали. Всё прошло. Живая. Больше не спрашивайте.

Анастасия опустила телефон и заплакала. Тихо, без звука, как плачут в больницах, чтобы не напугать чужих детей.

Даша посидела ещё немного, глядя в сторону. Потом встала, застегнула пальто.

– Позвонишь, когда заберёте, – сказала она и ушла.

Не «если». Когда. Анастасия потом много раз вспоминала это слово.

В феврале пришло заключение. Анастасия держала эту бумагу в руках и никак не могла положить. Может быть опекуном. Может!

Направление на знакомство ей выдали в тот же день. И выписку из медицинской карты на руки. Служащая, отдавая бумаги, вдруг сказала, не поднимая глаз:

– До вас двое приходили. Прочитали – и всё.

Анастасия долго смотрела на неё. Потом спросила:

– Почему вы мне тогда… по телефону?

– Я тоже мать, – сухо сказала служащая. – Идите. Вас там ждут.

Выписку Анастасия читала дома ночью, за кухонным столом. Слова были непонятные, длинные, страшные. Она читала, искала в интернете, снова читала. Поняла главное. Операция была. Ещё одна, может, понадобится, а может, и нет. Наблюдать. Беречь. Не простужать. Возить в область на проверки.

Справимся, подумала Анастасия. Ярослав же возит. Он уже привык.

В дом ребёнка они поехали в понедельник. Ярослав остался в коридоре, мял в руках шапку. Анастасию провели в комнату, где стояли маленькие кроватки, пахло чистым бельём и тёплым молоком.

Медсестра, немолодая, круглолицая, подвела её к кроватке у окна.

– Вот она, ваша Анна. Сейчас переоденем – и знакомьтесь.

Анастасия смотрела, как ловко эта женщина снимает с девочки распашонку, надевает другую. Девочка была худенькая, длинненькая, с тёмным пушком на голове. Посередине груди тонкая розовая полоска. Шовчик. А глаза открытые. Серьёзные. Смотрят прямо на Анастасию.

– Берите, – сказала медсестра.

И Анастасия растерялась. Стоит, руки протянула и не знает, как. Как её держать? Куда голову? А если шов? А если неправильно?

– Под головку ладонь, – спокойно сказала медсестра. – Вторую под спинку. Да не бойтесь вы так. Руки сами вспомнят.

– Руки, может, и вспомнят, – сказала Анастасия, принимая девочку. – Свою-то я держала, да когда это было… С трёх лет её мама моя держала. А я по воскресеньям приезжала.

Медсестра ничего на это не сказала. Только поправила одеяльце и отошла к другой кроватке.

Анна была тёплая. Тяжелее, чем тогда, в октябре. Намного тяжелее. Она смотрела на Анастасию и не плакала. Совсем как тогда.

– Ну, здравствуй, – сказала Анастасия. – Узнаёшь? Это я. Тётка с лавки.

Девочка зевнула. Широко, во весь беззубый рот. И Анастасия засмеялась. Впервые за всю эту зиму.

Согласие она подписала в тот же день. Взять именно Анну. Именно эту, с шовчиком, с серьёзными глазами, с сердцем, которое ещё надо беречь. Опека обещала решить быстро. И решила.

Кроватку Ярослав собирал в субботу вечером. Сам. Инструкцию разложил на полу, надел очки, которые терпеть не мог, и полтора часа ругался шёпотом на каждый винтик. Анастасия хотела помочь, но он её выгнал.

– Иди, – сказал он. – Я сам. Мне надо.

Анастасия ушла на кухню и долго стояла у окна. Во дворе было темно, только у калитки белела под фонарём лавка. А из комнаты доносилось: «Ну куда ж ты лезешь, зараза… Так. Так… Вот!»

Даше Анастасия так и не позвонила. Набирала номер, смотрела на него, сбрасывала. Опять. Ну что ты за человек, Настя?! Дочь сама сказала – позвонишь! А ты и сейчас не можешь?!

А она боялась. Вот так просто. Пятьдесят два года, опекун уже почти, а боится позвонить собственной дочери.

Накануне того дня, когда они должны были забирать Анну, Анастасия случайно увидела телефон Ярослава на столе. Экран светился. Сообщение Даше: «Завтра забираем. Дома будем к трём».

Ответа не было. Анастасия положила телефон обратно и ничего не сказала. Ярослав тоже.

Забирали в начале марта. Ещё лежал снег, но с крыш уже капало, и на трассе стояли лужи. Анастасия сидела на заднем сиденье рядом с автолюлькой, которую Ярослав купил накануне, держала Анну за край одеяльца и боялась пошевелиться. Ярослав ехал медленно, объезжал каждую яму и ругался на них вполголоса.

Возле дома он остановил машину и выключил мотор.

– Ну? – сказал он. – Пошли домой.

Калитка была не заперта. Анастасия поднялась на крыльцо, толкнула дверь и остановилась на пороге. На кухне горел свет. За столом сидела Даша.

Приехала сама. Своим ключом открыла, тем, что лежал у неё со школы. Сняла пальто, повесила его на крючок. Сидела, видно, долго. Чайник на плите уже остыл.

Анастасия стояла в дверях с девочкой на руках и не знала, что сказать. Совсем не знала. Даже хуже, чем тогда, на занятиях.

Даша встала. Подошла. Посмотрела на свёрток. Анна смотрела на неё серьёзно, как на всех.

– Дай, – сказала Даша.

И неловко, совсем неумело, не так, как медсестра, а как человек, который ни разу в жизни не держал младенца, взяла девочку на руки. Подержала. Посмотрела.

– Сестра, значит, – сказала она. – Ну, мам… учись теперь заново.

Анастасия ничего не ответила. Не смогла.

Ярослав, который стоял сзади с сумками, кашлянул и пошёл ставить чайник.

А лавку у калитки он так и не снял. Сказал, весной покрасит.

Анастасия по утрам на неё больше не смотрит.

Некогда.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: