— Ты чего в дверях встала? Проходи, не стой, сквозняк по ногам.
Нина стояла с сумкой на плече и смотрела на раскладушку. Зелёная, дачная, с вытертой до железа трубой и тряпичным сиденьем в бурых пятнах от варенья. Она была раскрыта прямо посреди прихожей, и ножками упиралась в Нинины тапочки. Рядом громоздились четыре клетчатых баула, такие, в каких возят картошку с рынка, только больше. Один был расстёгнут, и из него торчал рукав пальто.
Ночная смена вышла тяжёлая. Двоих привезли под утро, один никак не хотел лежать, всё пытался встать и уйти домой. В глазах стоял песок, ноги гудели. Нина мечтала о трёх вещах: душ, чай и своя подушка. Про раскладушку в мечтах ничего не было.
— Полина, — сказала она. — Ты что тут делаешь?
— Живу, — Полина выглянула из спальни. Она была в Нинином халате, в том самом, голубом, который Нина берегла для болезней и гостей. — Артём тебе что, не сказал? Ну он всегда так. Я теперь у вас. Надолго. Так что давай без лишних вопросов, помоги лучше баулы оттащить в комнату.
— В какую комнату?
— В спальню, в какую же. Мне с моей спиной на раскладушке нельзя. Врач сказал, только на ровном и жёстком. А у вас кровать нормальная, широкая. Вот и будет моя. Артёмке я скажу, пусть на диване в зале лежит, он парень неприхотливый. А ты, Нинуль, вот тут, в прихожей. Тебе удобно, ты же всё равно ночами на работе, придёшь, упала и спишь. Тебе много ли надо.
Нина поставила сумку на пол. Медленно, чтобы не уронить. Она всегда так делала, когда понимала, что сейчас лучше ничего не говорить, а сначала подержать в руках что-нибудь неважное.
Она прошла мимо Полины в спальню и остановилась на пороге. Дверца шкафа была распахнута. Её платья, кофты, зимняя юбка, всё было сдвинуто в один угол, смято, как будто кто-то сгрёб всё это в охапку и прижал к стенке. На освободившихся плечиках уже висели чужие вещи, яркие, с люрексом. На кровати лежало её покрывало, скомканное и брошенное в изножье, а поверх лежал Полинин лиловый чемодан.
А туалетный столик. Нина смотрела на него и не сразу поняла, чего не хватает. Крем, помада, флакончик духов, подаренный коллективом к пятидесяти годам, всё это лежало теперь на подоконнике кучкой. А статуэтки не было. Маленькая фарфоровая балерина, единственная вещь, которая осталась от мамы, которую Нина двадцать лет ставила в одно и то же место, у зеркала, чтобы ловила утренний свет. Нина нашла её на полу, у самой батареи. Балерина лежала на боку, и от пуантов к колену шла тонкая трещина.
— Ой, да она сама упала, — сказала Полина у неё за спиной. — Я стол освобождала, зацепила нечаянно. Подумаешь, безделушка. Другую купишь. Сейчас этого добра в любом магазине навалом.
Нина подняла статуэтку. Повертела в пальцах. Руки у неё не дрожали, и это было странно. Внутри всё стало очень ровным и холодным, как больничный коридор ночью.
— Это не безделушка, — сказала она.
— Ну всё, началось, — Полина закатила глаза. — Я так и знала. Нина, давай сразу договоримся. Я приехала не скандалить. Мне Артём разрешил. Я с ним всё обсудила, он согласен. Хочешь выяснять, звони ему. Он тебе объяснит, как взрослый человек. А мне некогда, у меня вещи не разобраны.
Нина позвонила. Артём не взял трубку. Она позвонила ещё раз, и на четвёртом гудке он ответил шёпотом, как будто сидел в шкафу.
— Нин, ну ты чего с утра. Я на работе, у меня совещание.
— У тебя нет совещаний, Артём. Ты работаешь в складе, у вас там отгрузка.
— Ну отгрузка, какая разница. Слушай, потерпи, а? Вечером поговорим. Мы с мамой придём, всё обсудим. Ты только Полину не трогай, ладно? Она же сестра. И пельмени свари, мы голодные придём. Ну пожалуйста. Она нас сильно выручила, Нин. Сильно.
И отключился.
Нина постояла с телефоном в руке. Потом пошла на кухню, села на табурет и стала слушать, как за стенкой Полина двигает её кровать. Не просто двигает. Она переставляла мебель, и скрежет ножек по линолеуму отдавался у Нины в висках.
Тридцать лет она прожила с Артёмом. Нет, двадцать шесть, но казалось, что тридцать. Он был тихий, улыбчивый мужчина, невысокий, с мягкими руками и привычкой пожимать плечами, когда его о чём-то спрашивали. «Ну не знаю, Нин. Как ты решишь». На этом «как ты решишь» держалась вся их жизнь, и поначалу Нине это даже нравилось. Решать было удобно. Она решала, куда ехать в отпуск, какие обои клеить, в какую школу отдавать дочку, которая теперь жила в другом городе и звонила по воскресеньям. Решала, платить за ремонт его матери или отложить. Решала, как отвечать, когда Галина Сергеевна звонила в десять вечера и говорила одним и тем же голосом, ровным и командным, будто диктовала накладную.
Эту квартиру она покупала девять лет назад. Продала бабушкину избу в деревне под Тверью, добавила все накопления, брала дополнительные смены, три года выходила на ночные по пятнадцать раз в месяц. Артём тоже что-то приносил, но у него всегда получалось «чуть позже», «вот премию дадут», «мне до зарплаты занять нужно». Галина Сергеевна вложила двести тысяч. Нина считала эти двести тысяч каждый раз, когда свекровь заходила в гости и проводила пальцем по подоконнику.
Тогда, при покупке, свекровь настояла. Квартиру оформили на неё. «Чтобы Артёмка не остался без угла, вдруг ты передумаешь, а так надёжнее». Нина тогда пожала плечами, совсем как Артём. Надо было, значит надо. Жили спокойно, и про бумаги никто не вспоминал, пока четыре года назад у Галины Сергеевны не прихватило сердце.
Нина тогда сама отвезла её в больницу на такси, сама сидела в приёмном, сама разговаривала с врачом, потому что Артём бегал по коридору с таким лицом, будто это его собираются класть под капельницу. Свекровь лежала две недели. И однажды, на десятый день, когда ей полегчало и она начала командовать медсёстрами, Нина принесла в палату бумаги. Подготовила заранее, договорилась с нотариусом, который приезжал в больницу. Сказала спокойно: Галина Сергеевна, давайте мы квартиру на меня перепишем, а то мало ли что со всеми нами будет, а вы знаете, как потом бывает с наследством. Свекровь тогда лежала бледная, злая на весь свет, с иглой в руке. Махнула рукой. «Делайте что хотите, только принесите мне нормальный бульон, а то тут воду дают». Подписала, не читая. Артём стоял рядом и кивал, как китайский болванчик.
И с тех пор об этом никто не говорил. Свекровь, видимо, считала, что всё осталось как раньше. А может, просто убрала это из головы, как убирают то, что мешает чувствовать себя главной.
Нина поставила чайник. Пельмени она не стала доставать. Сидела и слушала, как в спальне Полина с кем-то говорит по телефону, громко, на весь дом: «Да нормально устроилась. Там у них места навалом. Невестка, конечно, кислая, но ничего, привыкнет. Мой брат вообще ничего не решает, ты же знаешь».
Нина допила чай, помыла чашку и легла на диван в зале. Закрыла глаза, но не уснула. Лежала и ждала вечера.
Они пришли в седьмом часу. Сначала в замке заскрежетал ключ, потом по коридору загрохотали шаги, и голос Галины Сергеевны ещё с порога разнёсся по квартире:
— Ну, где мои девочки? Полиночка, ты как? Устроилась? Артём, неси сумки, не стой столбом.
Свекровь вошла на кухню, как входит директор в цех. Невысокая, плотная, с короткой седой стрижкой и лицом, на котором навсегда застыло выражение «а я ведь предупреждала». Она была в своём вечном бордовом пальто, из-под которого торчали толстые шерстяные гольфы. Следом проскочил Артём, с пакетом из магазина, из которого торчала упаковка хлеба и пачка сосисок.
— Здравствуй, Нина, — сказала Галина Сергеевна, не глядя на неё, и села на единственный стул со спинкой. — Пельмени где?
— В морозилке, — ответила Нина. — Там же, где и были.
— То есть не сварила? Артём, ты же просил.
— Я думал, она сама догадается, — пробормотал Артём.
— Мам, — из коридора вышла Полина, уже переодетая в домашнее, с мокрой головой, закутанной в Нинино полотенце. — Хорошо, что вы пришли. Тут надо порядок навести. Нина вот недовольна, что я в спальне расположилась. А мне по здоровью надо. Скажи ей.
Галина Сергеевна выпрямилась на стуле. Лицо у неё стало торжественное. Она всегда делала такое лицо, когда собиралась объявить решение, которое не обсуждается.
— Нина, — сказала она. — Давай по-хорошему. Квартира эта, если ты забыла, моя. Я на неё деньги давала. Я оформляла. Я тебя сюда пустила, можно сказать. Поэтому разговор у нас будет простой. Полине сейчас тяжело. Ей нужна спальня. Ты женщина здоровая, крепкая, на ногах всю жизнь. Ляжешь пока в проходе, на раскладушке. Потерпишь. Это не навсегда.
— На сколько не навсегда? — спросила Нина.
— На год, может, — сказала Полина быстро. — Ну или как получится.
— Год.
— Ну а что? Я свою квартиру сдала, там люди хорошие, семейная пара, платят вовремя. Мне эти деньги нужны, у меня расходы. Я Артёму помогла, между прочим, когда ему было нужно. Он вам не говорил, что в долг влез? Нет? Конечно, не говорил, он же боится. Артём, скажи ей.
Артём стоял у холодильника и крутил в руках пакет. Лицо у него было красное, мокрое, виноватое.
— Нин, ну, в общем, — начал он и осёкся. — Там такая история. Мой друг, ты его не знаешь, Серёга с работы, он попросил поручиться за кредит. Я подписал. А он взял и уехал. Совсем. Телефон выключен, дома нет. И банк пришёл ко мне. Триста двадцать тысяч. Я не знал, что делать. Полина дала. Сразу, без разговоров. Она выручила. Ну и потом сказала, что ей надо где-то пожить, пока сдаёт квартиру. Я не мог отказать. Это же сестра.
— Когда это было? — тихо спросила Нина.
— Месяц назад.
— Месяц.
— Ты на работе была, потом болела, потом опять работала. Я не хотел тебя нагружать.
Нина посмотрела на мужа. Долго смотрела, как смотрят на человека, которого вдруг увидели с незнакомой стороны. Он отвёл глаза, и в этом движении было что-то такое знакомое, такое давнее, что у неё сжалось под рёбрами. Двадцать шесть лет она видела, как он отводит глаза. Просто раньше это казалось мягкостью.
— Ты не хотел меня нагружать, — повторила она. — А Полину в мою спальню поселить, это не нагрузка.
— Нин, ну потерпи. Правда. Ну месяца три-четыре. Потом всё наладится. Ты же сильная. Ты всегда справлялась. Сделай одолжение, свари пельмени, не устраивай сцен. Мама устала, Полина устала. Будь благодарна, что она нас выручила. Мы ей обязаны.
Слово «обязаны» повисло в кухне. Нина вдруг заметила, что оно ей как будто знакомо. Не от Артёма, а откуда-то из глубины, из всех тех лет, когда ей говорили «ты же сильная» и «ты же умная, ты поймёшь».
— Скажите мне, Галина Сергеевна, — сказала она. — Вы действительно считаете, что эта квартира ваша?
Свекровь поджала губы.
— Что за вопрос. Конечно, моя. Я её оформляла. Бумаги у меня.
— У вас, — кивнула Нина. — Подождите.
Она встала, прошла в зал, открыла нижний ящик серванта. Достала папку с завязками, ту самую, коричневую, с надписью «Документы» её собственным почерком. Вернулась на кухню и положила папку на стол. Развязала. Достала лист с синей печатью и ровным нотариальным текстом.
— Вот, — сказала она. — Это договор дарения. Четыре года назад вы подарили мне эту квартиру. Вы подписали в кардиологии, во второй палате, у окна. Помните, вы ещё жаловались на бульон?
Галина Сергеевна взяла лист. Подняла очки на лоб, потом опустила обратно. Её губы шевелились, пока она читала. Лицо менялось медленно, так, как меняется небо перед грозой, только наоборот. Властность из него уходила, а вместо неё проступало что-то растерянное, почти детское.
— Я не помню, — сказала она наконец, глухо.
— Помните, мам, — выдавил Артём. — Ты тогда сама сказала, делайте что хотите.
— Я была больная! Я была под капельницей!
— Нотариус спрашивал, понимаете ли вы, что подписываете, — ровно сказала Нина. — Вы сказали, что понимаете. Он записал.
В кухне стало тихо. Было слышно, как капает кран и как в зале тикают часы, те самые, которые Нина купила на первую свою зарплату после курсов. Полина смотрела то на мать, то на брата, то на бумагу. Рот у неё приоткрылся.
— Подождите, — сказала она. — Подождите. Как это? То есть квартира не мамина? И не Артёма? А чья?
— Моя, — сказала Нина.
— Но ведь Артём говорил, что…
— Артём тебе что говорил? Что ты сюда приезжаешь жить на год?
— Он сказал, что это его квартира. Что он тут хозяин. Что жена у него смирная и возражать не будет.
Артём медленно сел на табурет. Он смотрел в стол и молчал. Потом сказал, не поднимая головы:
— Я не говорил, что хозяин. Я говорил, что это наш дом.
— Ты говорил «моя квартира», — отрезала Полина. — Я прекрасно помню. Я ради этого свою сдала! Я людям контракт подписала на год! Я деньги тебе дала! И после этого оказывается, что я приехала жить к чужой тётке?
Нина вздрогнула. «К чужой тётке». Это было сказано не со зла, просто вырвалось, и именно потому оказалось точнее любого упрёка.
— Артём, — повернулась Полина к брату, и голос у неё стал высокий, злой. — Ты мне врал?
— Я не врал, я просто не уточнял.
— Ты всю жизнь не уточняешь! Ты просто трус, вот кто ты!
— Полина, — слабо сказала Галина Сергеевна.
— Нет, мам, ты помолчи. Ты тоже хороша. Ты мне говорила, что у Артёма квартира в собственности, что его эта дура ни на какие права не имеет. Я же тебе поверила. А тут что? Бумаги, печати! Чья это вина, а?
Нина слушала, как они кричат друг на друга, и чувствовала странное. Не злорадство, нет. Что-то вроде облегчения, как бывает, когда вытащишь занозу и сразу видишь, что вокруг неё всё воспалилось и надо было сделать это давно. Они ругались, перебивали друг друга, Галина Сергеевна хваталась за грудь, Артём бормотал «ну хватит, ну прекратите», и среди всего этого шума Нина вдруг поняла, что ей больше не нужно ничего объяснять. Ни доказывать, ни просить. Всё уже сказано.
— Десять минут, — сказала она.
Никто не услышал. Она повторила громче:
— Десять минут. Собирайте свои вещи.
Крик оборвался. Полина повернулась к ней с открытым ртом.
— Ты что, нас выгоняешь?
— Тебя выгоняю. И остальных, если хотят идти с тобой.
— Нина, — Артём поднял голову. — Ну ты что. Ну куда мы? Ночь на дворе.
— Сейчас семь вечера. До хрущёвки Галины Сергеевны сорок минут на автобусе. Там у твоей мамы две комнаты. Поместитесь.
— Да ты что себе позволяешь! — Галина Сергеевна поднялась, и лицо её вновь стало прежним, жёстким, командирским. Только теперь в нём не было силы, одна привычка. — Я тебя в семью приняла! Я тебя учила, как борщ варить! Ты без нас бы пропала!
— Борщ я варила сама, Галина Сергеевна. Вы говорили, что мало капусты.
Нина вышла в прихожую. Подняла первый баул. Тяжёлый, неудобный, он больно врезался ручкой в ладонь. Она открыла входную дверь и вынесла его на лестничную площадку. Потом второй. Потом третий. Четвёртый Полина попыталась удержать, вцепилась в ручку с другой стороны.
— Не смей! Там мои вещи! Там фарфор!
— Тогда лучше бы ты его не в баул, а в коробку. Отпусти, Полина.
Полина не отпустила. Они постояли секунды три, глядя друг другу в глаза, и в этот момент дверь напротив открылась. На пороге появилась Валентина Ильинична, соседка, шестидесяти с лишним лет, в халате и тапочках с помпонами, с телефоном в руке. Она всегда оказывалась на площадке в самый нужный момент, и Нина давно перестала удивляться, как у неё это получается.
— Ниночка, — сказала Валентина. — У вас всё хорошо? Помощь не нужна?
— Нужна, Валентина Ильинична. Подержите дверь, пожалуйста.
— С удовольствием, — сказала соседка и встала в проёме, расставив ноги, как вратарь. Она смотрела на Полину с таким неподдельным интересом, как смотрят любимый сериал, когда начинается нужная серия. — Я вам, Ниночка, скажу, давно пора было. Я ещё в прошлом году говорила своей Зое, что эта ваша золовка по двору ходит, как царица. А царица, между прочим, голая, если разобраться.
Полина отпустила баул. Он грохнул об пол.
— Это вы вообще кто? — выкрикнула она.
— Соседка. Бесплатный зритель, — с достоинством ответила Валентина.
Нина молча взяла раскладушку, сложила её, привычным движением, как складывала сотни больничных каталок, и выставила на площадку. Потом вернулась в прихожую и из угла достала Полинины сапоги, высокие, замшевые, дорогие, и поставила их рядом. Один сапог упал. Валентина поставила его обратно, аккуратно, носком вперёд.
Когда Нина снова вошла в квартиру, на кухне уже было тихо. Галина Сергеевна сидела, прижав руки к груди, и казалась меньше ростом, чем обычно. Артём стоял посреди комнаты, не зная, куда девать руки. Полина с лиловым чемоданом в руках что-то быстро набирала в телефоне, злая, с яркими пятнами на щеках.
— Нин, — сказал Артём. — Ну давай поговорим. Без этого вот всего. Ну зачем ты при людях.
— Люди сами пришли. Я их не звала.
— Ты пожалеешь, — сказал он вдруг, и голос у него дрогнул, как будто он сам не верил в то, что говорит, но надо было что-то сказать. — Слышишь? Ты потом одна останешься, и позовёшь меня обратно. Ты же без меня не справишься. Кто тебе лампочки менять будет? Кто краны?
— Краны меняет сантехник, Артём. Он дешевле, чем ты думаешь.
— Нина.
— Ключи, — сказала она и протянула ладонь.
Он смотрел на её ладонь так, будто видел её впервые. Потом полез в карман куртки. Достал связку, отстегнул ключ от квартиры, медленно, с каким-то непонятным упрямством, и положил ей в руку. Ключ был тёплый от его пальцев.
— Галина Сергеевна, — сказала Нина.
Свекровь молча достала свой комплект из сумочки. Отдала. Руки у неё были сухие, в старческих пятнах, и, когда она передавала ключи, пальцы чуть дрожали. Нина вдруг заметила, что ногти у неё ухоженные, аккуратные, покрытые бесцветным лаком. Двадцать шесть лет она ни разу не обратила на это внимания.
— Ты ещё придёшь ко мне просить прощения, — сказала Галина Сергеевна, поднимая подбородок.
— Может быть, — ответила Нина. — Но не сегодня.
Они вышли втроём. Полина впереди, с чемоданом, громко цокая каблуками. Потом мать, держась за перила. Последним Артём, ссутулившийся, с пакетом сосисок, который он так и не выпустил из рук. На пороге он обернулся, хотел что-то сказать, но Нина уже закрывала дверь. Она повернула замок, потом второй, потом накинула цепочку. Прислонилась к двери лбом и услышала через дерево, как на площадке Валентина говорит громким, радостным шёпотом: «Вот молодец девка. Я бы ещё и половик им вслед бросила».
Потом был вечер, и это был странный вечер. Нина прошла по квартире, как по музею. Вернула покрывало на кровать, расправила его ладонями. Переставила с подоконника на столик косметику. Развесила платья по местам, каждое по одному, медленно, будто проверяла, все ли на месте. Когда дошла до статуэтки, сняла с полки клей, тонкий, в маленьком тюбике, что лежал у неё на такой случай, и принялась склеивать трещину. Руки теперь дрожали. Она сидела на краю кровати с тюбиком и пинцетом, и по щекам у неё текло, а она даже не замечала, пока капля не упала на фарфоровую юбочку. Тогда вытерла её пальцем и продолжила.
Трещина осталась. Тонкая, светлая, от пуанта к колену. Нина поставила балерину на место, у зеркала, и подумала, что так, пожалуй, даже лучше. Теперь видно, что она живая.
Спала она в ту ночь плохо. Не потому, что боялась. Просто в квартире было слишком тихо. Она привыкла к тому, что где-то за стенкой кашляет Артём, что на кухне гудит холодильник, что по утрам в дверь стучат, потому что свекровь «заглянула на минуточку». А теперь только холодильник и гудел. Нина лежала на спине, смотрела в потолок и считала про себя трещины на побелке. Их было одиннадцать. Она никогда раньше не считала.
Два месяца прошли странно. Артём звонил на второй день, на третий, на пятый. Нина не брала трубку. Он писал сообщения, длинные, путаные, вперемешку с «прости», «мама переживает», «ты всё не так поняла». Потом писал короче. Потом перестал.
На работе её спросили, что случилось, потому что она вдруг стала приходить в смену с другим лицом. Старшая медсестра Лидия Павловна, женщина сухая, как печёное яблоко, и всё про всех знающая, поймала её в ординаторской и сказала:
— Ты, Нина, будто с плеч мешок скинула. Мужик ушёл?
— Выгнала.
— Давно пора, — кивнула Лидия Павловна. — Я всегда говорила, что он у тебя как носок. Мягкий, а толку никакого.
Нина рассмеялась. Первый раз за долгое время она смеялась в голос, и на неё оглянулись из коридора.
Заявление на развод она подала в середине сентября. Сходила в суд сама, никого не просила. В очереди стояла рядом с двумя женщинами, одна совсем молодая, с ребёнком на руках, другая её ровесница, в строгом костюме. Они обе смотрели в окно, и в этих взглядах Нина узнала что-то своё. Не горе. Скорее усталую решимость, как у человека, который наконец-то донёс тяжёлую сумку до нужного дома и теперь не знает, куда поставить.
Артём пришёл на заседание. Худой, небритый, в мятой рубашке. Он ни слова не сказал против. Только в конце, когда судья задала положенный вопрос, повторил тихо:
— Я согласен.
На выходе он подошёл к Нине, потоптался и сказал:
— Нин, ты как?
— Нормально, — сказала она. — А ты?
— Да так. Живу.
— Где?
Он замялся, и она поняла, что лучше бы не спрашивала.
Про то, как именно он живёт, она узнала позже, от Валентины Ильиничны. Та пришла к Нине в субботу с банкой солёных огурцов, села на кухне и, не дожидаясь вопросов, принялась рассказывать. Выяснилось, что у Валентины есть подруга Раиса, а у Раисы дочь, а дочь живёт в одном подъезде с Галиной Сергеевной, этажом выше. И вот эта дочь, по словам Раисы, по словам Валентины, слышит всё, что происходит в хрущёвке снизу, потому что перекрытия там тонкие, как папиросная бумага. Слово «папиросная» Валентина произнесла с особым вкусом.
— Значит, так, — сказала она, разливая чай, который Нина ей поставила. — Полина-то её, оказывается, не может выселить квартирантов. Те, видишь, оказались не промах. Она им говорит, съезжайте, мне самой жить негде. А они ей, по договору, ещё десять месяцев. И если, говорят, будете настаивать, мы налоговой расскажем, что вы нам эту квартиру без декларации сдавали. Она ведь, Полина твоя, ни копейки с этого налога не платила. Вот и сидит теперь как кошка на заборе. И съехать не может, и пойти некуда.
— Они ей так и сказали? — спросила Нина.
— Ну, мне передали, что так. Может, чуть красивее, чем я пересказываю. Но смысл такой.
Нина помолчала. Ей вдруг стало немного не по себе, и она сама не могла объяснить почему. Вроде бы всё складывалось справедливо. Полина приехала занимать чужое, а теперь не может вернуть своё. Но одновременно в этой справедливости было что-то горькое, потому что Нина знала, как бывает, когда у человека нет места, куда пойти.
— И все вчетвером там? — спросила она. — В хрущёвке?
— Втроём, ты что, Артёма за четвёртого считаешь? — Валентина фыркнула. — Галина Сергеевна в комнате, у неё там кровать и телевизор. Полина на кухне, на надувном матрасе, этот ихний, как его, который с насосом. Он у неё каждую ночь сдувается, она утром просыпается на голом полу. А Артём в проходе у санузла, на этой самой раскладушке.
— На той самой?
— На той самой. Они её забрали обратно. А куда ей деваться, она же Полинина. Зелёная такая, дачная. Раиса говорит, у неё пружина одна разболтана, и она на всю лестницу скрипит, когда он поворачивается. Он, бедный, ночью повернуться боится. А Полина утром встаёт первая, идёт в туалет и, говорят, нарочно пинает раскладушку ногой, чтобы он не залёживался. «Вставай, нахлебник. Тебе на работу». И так каждый день. Бедолага, ей-богу, мне даже жалко становится. Почти.
Нина усмехнулась. Не потому, что ей было смешно. Скорее от неожиданности, от того, что картинка встала перед глазами слишком ясно. Артём, длинный, нескладный, свернувшийся на узкой раскладушке у двери в уборную. Полина, расчётливая, громкая, в Нинином бывшем халате (а ведь она, наверное, так и не вернула его), пинающая железную раму босой ногой. Галина Сергеевна за стенкой, натягивающая одеяло до подбородка и командующая в темноту: «Тише там!»
Они были все вместе. Те, кто хотел жить в одной квартире, теперь жили в одной. Только квартира была меньше, а воздуха в ней стало гораздо меньше, чем нужно троим взрослым людям, привыкшим, что кто-то другой терпит.
— Знаешь что, Валя, — сказала Нина. — Мне почему-то не хочется радоваться.
— А ты и не радуйся, — согласилась соседка. — Ты просто знай. Знать иногда полезнее, чем радоваться.
Они посидели молча. За окном шёл мелкий дождь. Октябрь в этом году выдался мокрый и серый, и деревья во дворе стояли почти голые. Валентина доела огурец, вытерла пальцы салфеткой и сказала уже другим, тихим голосом:
— А ты ведь одна теперь, Ниночка. Не грустно?
— Грустно, — сказала Нина. — По вечерам. Приду с работы, поставлю чайник, а ставить его не для кого. Я как-то не привыкла, что весь вечер мой. Не знаю, что с ним делать.
— Привыкнешь.
— Привыкну, наверное.
— А не привыкнешь, так я тебе кошку найду.
Нина засмеялась второй раз за день.
Артём объявился в середине октября, в четверг. Нина вернулась со смены уставшая, с пакетом из аптеки и мыслью, что надо бы помыть пол. Она уже поднялась на свой этаж, когда увидела его. Он сидел на ступеньке между вторым и третьим пролётом, в серой куртке, с рюкзаком у ног. Выглядел он хуже, чем в суде. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, и руки у него были какие-то неживые, висели между колен.
— Привет, — сказал он и встал.
— Привет.
— Я ненадолго. Ты не бойся, я не за этим.
— Я не боюсь, — сказала Нина. — Чего тебе?
Он помялся. Потом выпалил, торопливо, как выпаливают заученное:
— Нин, там совсем худо. Я не могу больше. У меня спина не разгибается. Я на этой раскладушке сплю уже полтора месяца, представляешь? Полтора месяца! А Полина, она ж с утра как фурия. Вчера сковородку на меня швырнула, сказала, что я ей жизнь сломал. А мама то плачет, то кричит. Ты бы видела, какая она стала. Совсем сдала. Ты не думай, я не прошу ничего такого. Просто хочу, чтобы ты знала.
— Я знаю, — сказала Нина.
— Откуда?
— Валентина Ильинична рассказала. У неё свои источники.
Артём криво усмехнулся.
— Ну да, куда без неё. Слушай, Нин. Я хотел спросить. Можно мне на пару дней? Ну хоть на недельку. Я на диване в зале лягу, ты даже не заметишь. Я готовить буду, убираться. Вот честное слово. Мне просто отдохнуть надо. Выспаться.
Нина смотрела на него и думала, что вот он, двадцать шесть лет, а лицо у него всё то же, виноватое, детское. И что ей, наверное, должно быть его жаль. И жаль, но не настолько, чтобы открыть дверь.
— Нет, — сказала она.
— Нин.
— Нет, Артём. Не на неделю, не на день. Нет.
— Ты же знаешь, мама говорит, что она пойдёт к юристу, — он понизил голос, и в нём вдруг прозвучало что-то вроде злости, но слабой, беспомощной, какая бывает у человека, которому нечем больше крыть. — Говорит, что дарение можно оспорить. Что ты воспользовалась её болезнью. Что она была не в себе.
— Пусть идёт, — спокойно сказала Нина. — Нотариус записал, что она понимала. Я бумаги сохранила. Там три подписи и печать. Юрист ей это быстро объяснит. И заплатит она ему не меньше, чем стоит неделя в хорошей гостинице. Ты передай ей это.
— Она не послушает.
— Тогда пусть сходит. Ей полезно.
Он опустил голову. Потом вдруг сказал, глядя куда-то в сторону, в окно на лестничной клетке:
— А ты изменилась. Раньше ты бы не смогла так говорить.
— Раньше я не пробовала.
Они постояли немного молча. Внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то поднимался с тяжёлыми пакетами, ступеньки глухо отзывались. Нина достала из пакета термос, тот маленький, зелёный, который брала на работу, открутила крышку и налила в неё горячего чаю, того самого, с чабрецом, что заваривала утром.
— Пей, — сказала она. — Замёрз же.
Артём взял крышку обеими руками и держал, не отпивая, просто грел ладони. Пар поднимался у него перед лицом, и сквозь пар глаза казались совсем потерянными.
— Ты всё равно позовёшь, — прошептал он. — Вот увидишь. Сама позовёшь.
— Может быть, — сказала Нина. — Только не в квартиру.
— А куда?
Она подумала.
— В субботу приходи. К двенадцати. У меня в кладовке твои удочки, лыжные ботинки и коробка с книгами. Заберёшь, и никого с собой не приводи. Ни маму, ни Полину. Постоим на площадке, поговорим как люди. Если захочешь.
— А если не захочу?
— Тогда вещи вынесу на помойку. Они мне место занимают.
Он допил чай. Отдал ей крышку. Она закрутила её на термосе и убрала в пакет. Артём подхватил рюкзак, и, уже уходя вниз по ступенькам, обернулся.
— Нин. А раскладушка эта, она скрипит ужасно. Всю ночь. Я уже наизусть знаю, на какой ноте.
— Смажь, — сказала Нина. — Маслом. Растительным подойдёт.
— Мама говорит, что скрип полезен. Что дисциплинирует.
— Тогда терпи.
Он хмыкнул, и это был не смех, а что-то между вздохом и усмешкой. Потом шаги его стали глуше, дверь подъезда хлопнула, и Нина осталась на площадке одна.
Она открыла квартиру, зашла, повесила пальто. Поставила чайник. Достала с полки две чашки, по привычке, и одну убрала обратно. Постояла у окна, глядя, как во дворе под фонарём мокнут чьи-то качели.
В субботу к двенадцати она не знала, придёт он или нет. И не знала, хочет ли она, чтобы он пришёл.
Из спальни, с туалетного столика, смотрела на неё маленькая балерина с тонкой светлой трещиной на ноге. Нина подошла, поправила её, чтобы стояла ровно, и сказала ей вполголоса, как говорят сами с собой:
— Ну что, посмотрим.
В кухне закипел чайник, и в тишине квартиры, которая теперь принадлежала только ей, этот звук показался вдруг очень громким и очень живым.
