Анне позвонили в пятницу, около восьми вечера, когда она только вышла из офисного здания и направилась к метро. В голове шумело от трёх отчётов и двух созвонов, всё смешалось в один сплошной гул. Хотелось только одного: добраться до дома, упасть на диван и не вставать.
Номер был незнакомый. Код региона — оттуда, из тех мест, где прошло её детство, где она не была уже пять лет.
— Алло? — Анна замерла у метро.
— Аня? Это тётя Зина… Соседка вашего деда. Ты это… Приезжай, Анечка. Дедушка-то твой… ну, в общем… нет его больше.
Мир вокруг будто растворился.
Люди обтекали её, кто-то толкнул плечом и буркнул раздражённо — она будто оглохла и ослепла. Телефонная трубка вдруг стала неподъёмной, словно налилась свинцом.
— Как… как умер? — голос сорвался на шёпот.
— В ночь со среды на четверг. Тихо, во сне. Сердце не выдержало.
Анна зажмурилась, ожидая, что сейчас проснётся, но не просыпалась.
— Похороны когда?
— Во вторник утром. Успеешь.
— Я приеду.
Она нажала отбой и только тогда заметила, что руки трясутся. Телефон выскользнул, упал в сумку. Она остановилась посреди московского тротуара, и дышать стало нечем.
Дед — Илья Петрович. Человек, который вырастил её, когда её жизнь раскололась надвое.
Анне было семь лет, когда родители разбились на трассе. Легковушка вылетела под фуру. Гололёд, слепящий свет фар, и — тишина. Её увезли к бабушке, но бабушка умерла через полгода. И тогда приехал дед.
Он вошёл в комнату — огромный, сутулый, в старой рубахе. Присел перед ней на корточки. Ладони — в глубоких трещинах, шершавые, как потрескавшаяся земля после засухи. Сказал просто:
— Ну что, Анька, пойдём со мной, будем жить.
И она пошла.
Они жили в деревне в доме с синими ставнями и черёмухой у крыльца. Старик топил печь, косил сено, учил её читать по слогам, хотя сам окончил всего четыре класса. Он говорил: «Ты должна учиться. Ты умная. Ты добьёшься успеха».
Школа с золотой медалью, институт в Москве, красный диплом, работа в крупной компании, карьера, собственная квартира — пусть ипотечная, но своя, машина, телефон, абонемент в бассейн.
И с каждым годом деревня становилась всё дальше. Сначала она приезжала на все каникулы, потом — только на Новый год, потом — раз в два года, потом — звонила, а последние пять лет — только открытки к праздникам.
Илья Петрович почти никогда не жаловался. Однажды, года два назад, сказал в трубку — будто невзначай:
— Ань, ты бы приехала, я рыбы наловил, баня готова.
— Деда, ну не могу — работа, отчёты, начальница зверь. Никак.
— Ну, работай, — ответил он. — Работай.
И положил трубку.
Она не приехала.
А теперь она ехала снова, но уже на похороны.
Дорога была долгой. Поезд до областного центра, потом автобус три часа, потом попутка — старенький уазик, который трясся по просёлку так, что вылетали зубы из челюсти.
За окном проплывали леса — северные, густые, ели стояли сплошной стеной, тёмной и угрюмой. Иногда лес расступался, и открывалась река — широкая, тёмная, медлительная. Анна смотрела в окно и вспоминала.
Как дед нёс её в школу через поле — зимой на санях, укутанную в шаль, летом за руку, по росе. Она вспоминала, как разбила коленку до крови, и он бежал с ней три километра до фельдшера. Всю дорогу приговаривал: «Терпи, Анька. Терпи. Мы сильные». Помнила, как они сидели на крыльце вечером, и он рассказывал сказки — не по книжкам, а те, что сам придумывал. Про хитрую лису, рыбу-великаншу и про войну, о которой он знал по рассказам отца — тот вернулся с покалеченной рукой и до самой смерти вздрагивал от громких звуков.
А потом она выросла и забыла о доме.
Автобус остановился у поворота — дальше три километра пешком через луг.
Анна шла. Чёрный платок, купленный в спешке в привокзальном ларьке, развевался на ветру. Сумка тяжело тянула плечо. В пакете — гостинцы: конфеты, печенье, банка мёда. Она покупала их на автомате, ничего не соображая. Мёртвым гостинцы не нужны, но она об этом не думала.
Деревня открылась за пригорком — несколько домов, старые лиственницы, а над одной из крыш вился дымок.
«Топят. Значит, готовятся к поминкам или там кто-то есть», — пронеслось в голове.
Дедов дом стоял на отшибе — большой, бревенчатый, с резными наличниками, которые он сам красил каждую весну, и черёмухой у крыльца.
Анна подошла к калитке — та была открыта. Во дворе тишина, только куры рылись в земле — значит, кто-то их кормит.
«Куры? — мелькнула мысль. — Если дед умер, кто их кормит?»
И тут она увидела его.
Он сидел на крыльце — в клетчатой рубахе, холщовых штанах, стоптанных ботинках. На коленях эмалированная миска с картошкой, в руке нож.
Он чистил картофель.
Анна замерла. От неожиданности сумка выскользнула из рук и упала на землю.
— Дед… — выдавила она. — Ты… как… ты же…
— Живой, — сказал он спокойно. — Живой я, Анька. А ты что думала — помер?
Она сделала шаг вперёд, потом ещё один и остановилась.
— Тётя Зина звонила, — голос дрожал, и она не могла это скрыть. — Сказала, что ты умер, что сердце.
— А, Зинка, — старик усмехнулся. — Это я её попросил.
— Что?!
— Попросил. Скажи, говорю, Аньке. Скажи — дед помер.
— Зачем?! — крик сорвался с губ. — Зачем ты так сделал?!
Он положил нож, отряхнул колени и, медленно опираясь на перила, поднялся.
— А как ты думаешь, зачем?
Она молчала, глядя на него. Щёки горели от ветра — она не сразу поняла, что плачет.
— Пять лет, Аня, ты не приезжала — я звонил, ты занята; я ждал, ты не ехала. Я уже думал: ну, хоть на похороны приедет.
Он замолчал. Взгляд у него был усталый, но не злой.
— И вот приехала.
— Это подло! — выкрикнула она. — Ты понимаешь? Я ехала так долго, рыдала в поезде, думала, что не успею проститься! А ты просто устроил этот спектакль?!
Тот покачал головой.
— Я не спектакль устраивал — я просто хотел тебя увидеть живую, здесь, а не на фотографиях в конвертах.
Анна шагнула к нему. Трясущимися ладонями сорвала с головы чёрный платок и бросила на землю.
— Ты мог просто сказать! Просто позвонить и сказать: «Аня, приезжай, мне плохо, я скучаю»! Я бы приехала!
— Ты бы правда приехала?
Она открыла рот, чтобы сказать «да», но слова не шли с языка — оба знали правду.
— Вот видишь, — тихо сказал он. — Сама не веришь.
И тут она сорвалась.
— А ты знаешь, как мне здесь трудно? Ты знаешь, сколько я работаю? Я не отдыхала два года! Ипотека, кредиты, начальница, которая не даёт мне выдохнуть! У меня нет времени на поездки! Нет!
— Времени, — повторил он. — На меня времени нет. А когда меня не станет — будет на кладбище стоять и плакать. Ну и какой в этом прок?
Анна закрыла лицо ладонями. Плечи тряслись. Слёзы просачивались сквозь пальцы.
Он подошёл ближе. Шагнул, прихрамывая. Положил свою тяжёлую, морщинистую ладонь ей на плечо.
— Погоди, — сказал он. — Не надо ссоры, я не враг тебе. Ты для меня — всё. Поняла? Ты — всё, что у меня есть. Одна ты.
Она подняла на него заплаканные глаза.
— Так нельзя, деда. Так нельзя с людьми.
— А как можно? — спросил он. — Как до тебя достучаться, если ты меня совсем не слышишь? Я два года ждал, звонил, надеялся, потом понял — не приедешь. Только если что-то страшное. Вот я и придумал страшное.
Анна молчала, разглядывая его руки — дрожащие, с распухшими суставами, его спину, которая уже не выпрямлялась, и белую голову, где осталось так мало волос.
Он дышал — он был здесь, рядом, живой, тёплый.
И она вдруг осознала с пугающей, почти жестокой ясностью, что он действительно скоро уйдёт. Может, завтра, может, через неделю. И если она уедет сейчас, не простившись как следует, то уже никогда не сможет себя простить.
— Деда, — сказала она. — Ты простишь меня?
— За что?
— Что не приезжала. Что забыла. Что дура.
Он усмехнулся, и по его щекам покатились слёзы.
— А я уже забыл, — сказал он. — Вон — картошка остывает. Ухи хочешь? Окуня поймал, хороший получился.
Она засмеялась, заплакала и кинулась ему на шею.
Он обнял её — крепко, по-дедовски, до хруста, до боли в рёбрах. В нос ударил родной, такой знакомый до дрожи запах: дым, сено, старое дерево, его собственное тепло.
— Ну всё, — сказал он. — Всё. Приехала — и хорошо.
Они сидели на кухне, пили уху, ели чёрный хлеб. За окном темнело. Печь гудела, дрова потрескивали.
Илья Петрович рассказывал, кто в деревне умер, кто родился, про лису, которая таскала кур, и про щуку, за которой он гонялся полдня — хотел отбить, но не догнал. Анна слушала и глядела на него.
Она видела то, чего не замечала по телефону: как трясутся кисти, долго ищет слова, опирается на стол, поднимаясь из-за стола.
В груди всё оборвалось.
— Деда, — спросила она. — А если бы я не приехала?
— Значит, не судьба, — пожал он плечами. — Но ты приехала, я знал, что приедешь.
— Откуда?
— Ты моя кровь. Ты хорошая. Просто занятая очень.
Она опустила голову.
— Я исправлюсь. Честно.
— Вот и хорошо. Значит, не зря я умирал.
Она фыркнула, чуть не поперхнувшись чаем.
— Ты ужасный старикашка, — сказала она. — И очень вредный.
— Ага, — кивнул он. — Зато живой.
Ночью Анна лежала на своей старой кровати — матрас жёсткий, пахло мятой и сушёными травами, за окном тишина, ни машин, ни музыки, ни голосов.
И она поняла, что не спала так крепко и безмятежно уже много лет.
Скрипнула дверь, и дед заглянул.
— Спишь?
— Нет.
— Я тоже не сплю, мы, старые, мало спим.
Он сел на край кровати, вздохнул тяжело, всей грудью.
— Ты не вини себя, Аня. Я не хотел тебя мучить, просто старый и глупый. Подумал: если умру, увижу тебя на похоронах. А потом — зачем ждать? А вдруг умру так и не увидев тебя? Вот и придумал.
— Я не сержусь уже, — сказала она.
— Правда?
— Правда, ты — моё всё, деда.
Он помолчал. Потом произнёс сдавленно, едва слышно:
— Я тебя люблю, ты знаешь?
— Знаю.
— Ну и хорошо. Спи, завтра баня.
Анна долго не могла уснуть, уставилась в потолок и думала о том, как легко потерять человека и как трудно удержать. И что любовь — это не просто слова в экране телефона, а когда садишься в поезд и едешь, даже если кажется, что некогда.
Она прожила у него девять дней.
Косили траву, чинили крыльцо, разбирали старые фотографии, смотрели альбомы. Дед рассказывал про бабушку и их встречу на танцах, про войну и про её собственное детство.
А на десятый день она уехала.
Но теперь всё было иначе.
Теперь она звонила через день, присылала посылки — тёплые носки, лекарства, книги. А через четыре месяца приехала снова, с ноутбуком.
— Я могу работать отсюда, — сказала она. — Я договорилась. Начальница скрепя сердце разрешила мне, когда я показала ей цифры моих показателей и пообещала работать удалённо с той же эффективностью. Я договорилась на месяц, если ты не против.
Он вышел на крыльцо, сел на ступеньки, и — Анна видела из окна — заплакал. Она не видела его слёз с самого детства.
Он плакал беззвучно — слёзы стекали по его морщинам, теряясь в седой щетине, он их не вытирал. Это были не горькие слёзы, а слёзы старика, который наконец дождался её.
