— Держите ровнее, Тамара Петровна, к самому плинтусу прижимайте. Два десять. Записывайте.
— Записываю, Оксаночка, записываю. Блокнот только съезжает, скользкий какой-то.
— Подложите под него книжку. Вить, ты чего стоишь? Кровать у нас метр девяносто, вдоль окна она не встанет, там батарея. Думай, ты же мужчина.
— Может, вдоль стены с сервантом? — сказал Витя. Лида узнала его голос сразу, хотя никогда прежде в этом голосе не было столько хозяйской задумчивости. — Серванту место другое найдём.
Лида стояла в прихожей с сеткой яблок в одной руке и с батоном в другой. Ключ она повернула тихо, по привычке, а потом уже просто замерла. В аптеке с обеда пропала связь с кассой, заведующая махнула рукой, иди, Лидочка, домой, всё равно толку нет. И Лида шла по двору почти счастливая. Думала, что успеет протереть окна на кухне и испечь Соне шарлотку, пока девочка не вернулась от бабушки.
Она поставила яблоки на галошницу. Сетка качнулась и зашуршала. Из гостиной никто не отозвался.
Посреди ковра стояла Оксана, золовка, в куртке нараспашку, с жёлтой рулеткой, вытянутой до самого окна. Второй конец ленты придерживала свекровь, Тамара Петровна, в своём вечном сером кардигане, с блокнотом на коленях. Сидела она на Лидином диване, на самом краешке, как сидят в приёмной у врача. А у серванта, лицом почти к стене, с видом человека, который здесь ни при чём, стоял Витя. В руке у него был надкушенный бутерброд с колбасой.
— Добрый день, — сказала Лида.
Рулетка щёлкнула и поползла обратно в корпус. Оксана вздрогнула, потом выпрямилась, и лицо её приняло такое выражение, будто это Лида явилась не вовремя.
— О. Ты чего так рано?
— Касса сломалась. А вы что здесь делаете?
Тамара Петровна поднялась. Она всегда поднималась медленно, с лёгким вздохом, чтобы все успели заметить, как ей тяжело.
— Лидочка, ты только не волнуйся. Мы как раз хотели с тобой поговорить. Вечером, спокойно, по-семейному.
— По-семейному, с рулеткой, — сказала Лида.
— Ну вот, сразу с иронией, — свекровь покачала головой. — Я же говорила, Оксана, она на нервах. Это всё понятно, развод, нервы. Мы же не чужие люди. Мы же семья.
Лида поставила батон на комод. Руки у неё были спокойные, и это её удивило. Внутри что-то нехорошо звенело, как стекло в серванте, когда мимо проезжает грузовик, а руки были спокойные.
— Витя, — сказала она. — Объясни мне, пожалуйста, что происходит.
Витя положил бутерброд на блюдце, которое держал в другой руке, и уставился на колбасу.
— Лид, ну чего ты сразу. Мама сказала, надо всё обсудить. Ты в воскресенье сказала про развод, ну вот. Я маме рассказал. А мама сказала, надо по закону.
— По закону, — повторила Лида.
— Давай без нервов, — вступила Оксана и пристроила рулетку на подоконник, как оружие, которое ещё понадобится. — Я тебе сейчас всё объясню, ты женщина неглупая, поймёшь. Квартира куплена в браке, так? Так. Значит, совместно нажитое имущество. Значит, при разводе делится пополам. Это каждый знает, хоть у кого спроси. Раздел квартиры при разводе, пятьдесят на пятьдесят. Половина Вити, половина твоя.
— И что?
— А то, что Витина половина мне.
Лида посмотрела на Витю. Витя разглядывал колбасу с таким вниманием, будто читал на ней письмена.
— Почему вашей? — спросила Лида.
— Потому что он мне должен. Четыреста тысяч. Полтора года назад он брал у меня на ремонт машины, а потом ещё на отпуск, а потом ещё, он сам знает. Я, значит, всё записывала. У меня тетрадочка есть. Вот и получается, что его половину я забираю в счёт долга. Нотариус, бумаги, всё как положено.
— А вторая половина?
— А вторую половину мы у тебя выкупим. — Оксана сказала это так просто, будто речь шла о килограмме картошки. — Не сразу, конечно, мы не звери. Частями. По десять тысяч в месяц. У тебя же детские пособия на Соню идут, вот с них и вычтем, они всё равно на ребёнка, а ребёнок будет у бабушки, ей же там лучше.
— Лучше где?
— У твоей мамы, — подала голос Тамара Петровна. — Лидочка, ну посмотри на вещи трезво. У Веры Степановны зал большой, тахта широкая. Вы с Сонечкой там поместитесь, она же у тебя худенькая. А у Оксаны двое детей, Артём в шестой класс пошёл, Полина в третьем, им нужна своя комната, им нужны уроки делать. Ты же мать, ты понимаешь. Разве можно детям у чужих людей по углам? Тебе совесть позволит?
— А по десять тысяч в месяц, — медленно сказала Лида, — это сколько лет выходит?
Оксана достала из кармана куртки калькулятор, телефонный, и нажала несколько кнопок. Нажимала она их с удовольствием, как продавщица, которая заранее знает, что покупатель возьмёт.
— Если оценить твою половину в, скажем, три миллиона, получается двадцать пять лет. Но я думаю, мы быстрее управимся. Там проценты, инфляция, не знаю, посмотрим. Главное, что по-честному.
Лида присела на подлокотник кресла. Ноги вдруг стали какими-то посторонними. Двадцать пять лет. Соне тридцать три будет. Она представила себе, как каждое двадцатое число на карточку приходит эта десятка, как на неё смотрит со стороны сама Лида, сорока трёх лет, потом пятидесяти, потом шестидесяти восьми, и стало как-то глухо, будто комнату накрыли одеялом.
— Ты, главное, не рви сердце, — сказала свекровь мягко. Она умела говорить мягко, это у неё получалось лучше всего на свете. — Витя у нас человек тихий, он не со зла. Просто так жизнь сложилась. И Оксане надо помочь, она одна с детьми, муж у неё сама знаешь какой. Ты у нас женщина сильная, ты справишься. А мы потом, когда Оксана на ноги встанет, может, и скинемся тебе чем-нибудь. По-родственному.
— По-родственному, — эхом сказала Лида.
— Вот именно!
Оксана тем временем уже вошла во вкус. Она ходила по комнате и тыкала пальцем в углы.
— Значит, так, я всё продумала. К выходным ты собираешь вещи. Не всё, понятно, мебель мы пока оставим, у нас своя не поместится, на неё потом разберёмся. Одежду, книжки, детские игрушки, что там у вас. В субботу к десяти мы въезжаем. Машину я уже договорилась, у соседа газель. Обои сдираем в первую очередь, мне эти цветочки не нужны, как в бабушкином подъезде, я светлые хочу, под шёлк. Шторы вот, смотри, — она достала телефон и показала Лиде фотографию, — песочные, плотные, я уже заказала в ателье, у меня там девочка знакомая. Предоплату внесла. Они вот сюда пойдут, на окно. Тут светло, тут хорошо будет.
— А стиральная машина? — спросил Витя тихо, не поднимая глаз.
— Ой, да. Стиральную машину я тоже посмотрела, хорошая, «Лазурь», на семь килограммов. Я её засчитаю как первый взнос. Это по-честному. Раз уж вы всё равно её оставляете.
— Мы её оставляем? — переспросила Лида.
— Ну не с собой же к матери тащить. Там у неё и так тесно.
Лида смотрела на Оксану, на её жёлтую рулетку, на куртку, застёгнутую криво, на уверенные розовые щёки. Она вдруг вспомнила, как эту «Лазурь» выбирала сама, как стояла в магазине сорок минут, сравнивая режимы, как доплачивала с премии. Витя тогда ходил по залу с мороженым и говорил, что ему любая подойдёт.
Свекровь села обратно на диван и сложила руки на коленях.
— Лидочка, я ведь не враг тебе. Я знаю, что тебе тяжело. Но подумай и о нас. Разве Бог велел, чтобы одной семье было всё, а другой ничего? Мы же не чужие. Ты столько лет была нам как дочка. Неужели мы из-за какой-то квартиры будем ссориться?
— Это не какая-то квартира, — сказала Лида.
— Ну вот видишь, ты уже кричишь.
— Я не кричу.
— Тон у тебя такой. Ты бы водички выпила. Витя, налей жене водички.
Витя послушно двинулся на кухню. Тамара Петровна проводила его взглядом, как провожают ребёнка, которого отправили сходить за хлебом. Лида видела, как он взял стакан, как открыл кран, как стоял и ждал, пока вода станет холодной. Он делал это сосредоточенно. За одиннадцать лет Лида привыкла к этой его сосредоточенности. Витя умел сосредоточиваться на самых мелких вещах, на крючках, на катушках, на колбасе, на воде из крана. А на всём остальном он как будто рассеивался, как дым.
Он вернулся и протянул ей стакан. Рука у него была тёплая, чуть влажная. Лида взяла стакан и сделала глоток. Вода была невкусная, с привкусом трубы.
Растерянность отступала медленно. Сначала ушла слабость в ногах. Потом пропал этот глухой звон. А потом в голове стало очень ясно и тихо, как бывает в аптеке после закрытия, когда выключат свет и остаётся одна лампочка над кассой. Лида вдруг подумала, что на кухне лежит сетка с яблоками. Хорошие, твёрдые, в магазине у метро. Захотелось яблоко.
— Витя, — сказала она.
— А?
— Ты хорошо помнишь, как мы покупали эту квартиру?
Он моргнул. Оксана перестала ходить по комнате. Свекровь чуть подалась вперёд, и в её лице мелькнуло что-то, похожее на тревогу, но сразу прошло.
— Ну… помню, — сказал Витя. — Лид, к чему это?
— Просто расскажи. При всех. Мне интересно, как ты это помнишь.
— Ну, в браке брали. — Он переступил с ноги на ногу. — Мы поженились, потом через два года взяли. Я коробки таскал, помнишь? Вон те, с посудой, на пятый этаж, лифт же не работал. Я ещё спину потом тянул.
— Тянул, — согласилась Лида. — Потом лежал неделю. А в день сделки, когда мы оформляли, ты где был?
Витя замялся. Он посмотрел на мать, потом на сестру, потом на потолок.
— Ну… на рыбалке я был. На Озёрном. Там как раз судак пошёл. Я же не знал, что в этот день, мне сказали, что без меня справятся. А что?
— Справились, — сказала Лида. — Хорошо справились. Судак был хороший?
— Два взял, — машинально ответил он и тут же понял, что сказал что-то не то. — А при чём тут судак?
Лида поставила стакан на подоконник, рядом с рулеткой. Подоконник был чистый, она протирала его в субботу.
— При том, Витя, что эту квартиру никто не покупал в браке.
В комнате стало тихо. Было слышно, как в трубах журчит вода, это соседка сверху, видимо, поставила стирку.
— Как это не покупал, — сказала Оксана с неприятной улыбкой. — А кто покупал? Дух святой?
— Моя мама. — Лида говорила ровно, и голос у неё был немного чужой, взрослый, как у человека, который много лет репетировал и вот наконец вышел на сцену. — Вера Степановна. Она продала дачу в Сосновке, помнишь, Тамара Петровна, вы к нам туда на шашлыки ездили, и бабушкину хрущёвку на Кирова. Добавила свои сбережения, она их двадцать лет откладывала. И купила эту двухкомнатную квартиру. На своё имя. А ещё через неделю оформила на меня дарственную.
— Какую дарственную? — спросил Витя.
— Дарственную на квартиру, Витя. Это когда человек просто дарит другому человеку жильё, и всё. Без денег, без условий. А подарки при разводе не делятся. Совместно нажитое имущество это то, что купили вместе, на общие деньги, в браке. А то, что получено в дар, принадлежит только тому, кому подарили. Это в Семейном кодексе написано. Простыми словами.
Оксана рассмеялась. Смех у неё был короткий, как лай.
— Ой, да брось. Придумала, чтобы нас напугать. Какая дарственная? Мама, она врёт.
— Лида никогда не врала, — тихо сказала Тамара Петровна, но так, что это прозвучало не как защита, а как жалоба.
— Значит, сейчас начала! Витя, ты слышишь, что она говорит? Это вранье, чистое вранье. Она хочет всё себе забрать! Хитрая какая, сидела молчала, а теперь выкатила сказку про дарственную! Ты же сам говорил, что квартира в браке!
— Я думал… — Витя почесал затылок. — Лид, ну я правда думал. Ты же ничего не говорила.
— Я говорила, — сказала Лида. — Девять лет назад. Тебе, на кухне, ты ел жареную картошку. Ты сказал «ну и хорошо» и пошёл смотреть футбол.
Он открыл рот и закрыл. Видно было, что в его памяти этот разговор не сохранился, как не сохраняются разговоры, когда тебе всё равно.
— Документы, — сказала Оксана. — Покажи документы. Раз такая умная.
— Здесь их нет.
— А, ну конечно, — Оксана победно качнула головой. — Нет. Конечно, нет.
Витя вдруг сорвался с места. Лида даже не успела отследить, как он оказался у комода. Он выдернул верхний ящик, вывалил на пол содержимое, потом второй, потом третий. Комод был старый, ящики застревали, он дёргал их с каким-то отчаянием, и по ковру разлетались бумажки. Квитанции за свет, за воду, за домофон. Корешки от билетов в кино, которые Лида зачем-то хранила. Рецепт на глазные капли. Инструкция от утюга. Гарантийный талон на пылесос «Сапфир» с печатью магазина и фиолетовой подписью продавца.
— Тут ничего нет, — сказал Витя, сидя на корточках среди бумаг. Голос у него был растерянный, мальчишеский. — Лид, тут одни квитанции.
— Я знаю.
— Где документы?
— У мамы. Они всегда были у мамы.
— Почему?
— Потому что так было задумано с самого начала, — Лида впервые за всё время посмотрела на него прямо. — Она раскусила тебя ещё на второй неделе знакомства. Помнишь, ты приходил к нам и занимал у неё тысячу до получки? Она тогда сказала мне на кухне, что мужчина, который занимает у будущей тёщи, добра не принесёт. Я обиделась. Мы три месяца почти не разговаривали. А потом она пришла с этой дарственной, села и говорит, Лидочка, я не прошу тебя ничего объяснять. Но бумаги будут у меня. Если с тобой всё будет хорошо, отдам хоть завтра. А если нет, то нет. И я ей сказала, ладно, мама, как знаешь.
— Это сговор, — сказала свекровь. Лицо её вдруг стало жёстким, будто его перетянули нитками. — Вы с матерью сговорились. Годами. Мой сын в семью к тебе пришёл с открытым сердцем, а вы ему приготовили ловушку.
— Тамара Петровна, какая ловушка? Он здесь жил. Спал, ел, ходил на рыбалку. Никто его ни в чём не ограничивал.
— Это ещё надо посмотреть, как он жил!
— Давайте посмотрим, — Лида кивнула, и голос её, к собственному удивлению, не дрогнул. — Коммунальные платежи кто платил? Я. Продукты кто покупал? Я. Вот эти яблоки, вон в сетке в прихожей, видите? Я купила. За Сонину школу кто сдавал? Я. Шторы на кухне кто шил? Я. А Витя что делал? Витя делал бутерброды. Вот этот, на блюдце, он его уже наполовину съел, пока вы тут мерили мою гостиную. И брал кредитки. Три штуки. Последнюю я нашла в воскресенье в кармане его рыбацкой куртки, поэтому и сказала про развод. Он вам про это рассказал?
Свекровь повернулась к сыну. Витя смотрел на пол и собирал квитанции в стопочку. Собирал аккуратно, подравнивая уголки.
— Рассказал, — сказала Тамара Петровна без выражения. — Что-то такое было.
— Было, — подтвердила Лида. — Сто восемьдесят тысяч на трёх картах. Я за это платить не буду. И за долг перед Оксаной тоже, потому что Оксана мне ничего не одалживала, это Витя одалживал.
— А как ты хотела? — вскинулась золовка. — Он твой муж!
— Бывший будет скоро.
— Так, подожди. — Оксана побледнела и сразу начала краснеть пятнами, от шеи вверх. — Подожди. Ты мне что, хочешь сказать, что я зря всё это затеяла? Что мне ничего не достанется?
— Тебе от меня и не должно было достаться.
— У меня шторы заказаны!
— Это ваше дело.
— У меня предоплата в ателье! Двенадцать тысяч! Я обои выбрала, я клей купила! Я съёмную квартиру отдавать собралась, я хозяйке уже сказала, что с первого числа съезжаю! — Оксана говорила всё быстрее, и голос у неё становился тоньше. — Я задаток взяла у других людей, у новых жильцов, они мне уже деньги отдали, ключи им обещаны! Ты понимаешь, что ты наделала?
— Я ничего не делала, Оксана. Это ты ходила по моей гостиной с рулеткой.
— Ты мне вернёшь деньги за обои!
— За какие обои?
— За те, что я заказала! Двенадцать роликов! Они в магазине лежат!
— Пусть лежат.
Оксана задохнулась. Она схватила со подоконника свою рулетку, потом сообразила, что на самом деле собиралась ей что-то сделать, но не поняла, что, и застыла с вытянутой рукой. Лида шагнула к ней и мягко, но очень уверенно разжала её пальцы. Рулетка оказалась тёплой от чужой ладони, жёлтой, с мелкими цифрами. Лида повернула её в руке и увидела надпись «Мастер-Точка». Подумала, что вот так всё и меряется, этим куском пластмассы.
— Что ты делаешь? — спросила Оксана.
— Провожаю.
Она взяла золовку за локоть. Не грубо, как берёт санитарка пожилую пациентку. Оксана оказалась на удивление лёгкой, будто вся её сила была в голосе. Лида довела её через гостиную, через прихожую, мимо сетки с яблоками, открыла дверь и вывела на лестничную площадку. Там пахло хлоркой и чьим-то жареным луком. Оксана стояла в своей криво застёгнутой куртке и смотрела на неё так, будто видела впервые.
— Ты не имеешь права.
— Имею, Оксана. Квартира моя. Вот ключ, вот дверь, вот площадка. Рулетку верну при случае, если сами не придёте.
И она вложила рулетку обратно в руку золовки, потому что это казалось правильным. Не оставлять же себе. Она просто хотела, чтобы эта вещь ушла из дома вместе со своей хозяйкой.
Оксана открыла рот, видимо, собираясь сказать что-то сильное, но слова не нашлись. Она развернулась и стукнула каблуком по ступеньке, потом ещё раз, и спустилась на пролёт, остановилась, не уходя совсем, и стала ждать. У лестницы всегда эхо хорошее. Она явно рассчитывала, что услышит.
Лида вернулась в гостиную. Свекровь стояла посреди комнаты, прижав блокнот к груди. Лицо у неё было такое, будто ей вручили счёт за чужой банкет.
— Тамара Петровна, вам тоже пора. Пожалуйста, берите сумочку.
— Лида, как ты можешь, — сказала свекровь, и в голосе её наконец прорезалось то, что она давно прятала, без всякой мягкости. — Мы тебя приняли. Я твоему сыну, то есть моему внуку, всё лето варенье варила. А ты нас вот так, за дверь? После всего, что мы для тебя сделали?
— Вы для меня?
— Мы тебя в семью взяли! Ты была никто, из аптеки, мама без мужа, а мы тебя в нашу фамилию!
— Я при своей осталась, Тамара Петровна, — сказала Лида. — Вы забыли.
— Витенька, — свекровь повернулась к сыну. — Витя, ты что молчишь? Защити нас! Скажи ей хоть что-нибудь! Ты муж или кто?
Витя поднялся с пола со стопкой квитанций. Он стоял и смотрел то на мать, то на Лиду, то на разбросанный по ковру гарантийный талон, который никак не мог пристроить в стопку.
— Он уходит с вами, — сказала Лида.
— Лид, — сказал Витя.
— Витя, ты уходишь. Сейчас.
— Но это же мой дом.
— Нет. Это дом моей мамы, который она подарила мне. А ты в нём гость. Очень долго жил, но гость.
Она прошла в спальню, открыла шкаф, достала с нижней полки большую синюю сумку и вынесла её в прихожую. Сумка была тяжёлая, молния чуть выпирала. В боковом кармане торчало удилище, разобранное на три части, сверху лежала коробка с блёснами, жилетка с множеством карманов, подсак, складной стульчик и рыбацкие сапоги, завёрнутые в целлофан. Сверху Лида положила его зимний свитер и две пары носков. Собирала она всё это в воскресенье вечером, пока он спал. Тогда она ещё думала, что отдаст сумку тихо, без свидетелей, когда будет подавать заявление.
Свекровь смотрела на синюю сумку, как на что-то, что неожиданно заговорило.
— Ты уже собрала?
— Собрала, Тамара Петровна. Я не вчера родилась.
— Лида, — сказал Витя, и это был первый раз за всё время, когда в его голосе было что-то настоящее, горькое, без оправдания. — Ты правда хочешь, чтобы я ушёл?
— Витя, куда ты уйдёшь, ты у мамы прописан. Ты в этой квартире за одиннадцать лет ни одного дня не отметился. Ты сам говорил, что прописка тебе здесь не нужна, зачем лишние бумажки. Помнишь? Тебе было лень идти в паспортный стол. Так что остаться ты здесь не сможешь. Даже по закону. Ты здесь нигде не записан.
Он смотрел на неё, и лицо у него медленно менялось. Сначала пропал привычный вид человека, который вот-вот выкрутится. Потом ушло удивление. А потом на лице осталось что-то очень простое, детское, как у мальчика, которого забыли на остановке.
— Ключи оставь, — сказала Лида.
Он достал из кармана связку. Три ключа на кольце с пластмассовой рыбкой. Рыбку она ему подарила на второй год брака. Он положил связку на тумбочку в прихожей, рядом с сеткой яблок, и отвёл руку.
На лестнице раздались шаги. Оксана поднялась обратно и встала в проёме двери, тяжело дыша.
— Ну что, вы идёте? Мне там на улице холодно стоять! Мама, давай! И ты, Витя, поднимай свою торбу, кончай стоять как пень!
— Тише ты, — сказала свекровь, но без прежней силы. Она поправила кардиган, взяла сумочку, блокнот спрятала в карман и пошла к двери, ни на кого не глядя. На пороге обернулась. — Лида, ты ещё пожалеешь.
— Может быть, — сказала Лида. — Но не сегодня.
Оксана стояла уже с другой стороны, и лицо у неё было злое, растерянное.
— Ты понимаешь, что я теперь осталась без ничего? — сказала она Вите, хотя смотрела на Лиду. — Я съёмную отдала! Я новым людям ключи обещала! Куда мне детей везти? Я им уже сказала, что мы переезжаем в новую квартиру! Мы с Артёмом даже обои смотрели! Ты вообще кто? Ты мне что обещал? Ты мне говорил, что всё нормально, что половина твоя! А оказалось, что ты никто! Ни квартиры, ни прописки, ни копейки!
— Оксана, — тихо сказал Витя.
— Что Оксана? Ты у меня четыреста тысяч взял! Ты мне их отдавать будешь, понял? Как угодно!
— Будет отдавать, — подхватила свекровь. Голос у неё стал сухой и деловой, и Лида вдруг поняла, что вот этот голос и есть настоящая Тамара Петровна, а мягкий был только для гостей. — Устроим его. У Клавдии Ивановны сын на складе заведует, там грузчики нужны. И сторожем по ночам можно, на стройку, там сутки через двое. Заработает. Не пропадёт. Витя, бери сумку. Бери, говорю.
Витя поднял синюю сумку. Он поднимал её двумя руками, как берут кастрюлю с супом. Лида отступила, давая ему дорогу, и он прошёл мимо, не поднимая глаз. Пахло от него колбасой и тем самым лосьоном, который она ему покупала на день рождения.
— Лид, — сказал он уже с площадки.
— Что?
Он помолчал. Видно было, что он ищет слова, которые не придумывались.
— Яблоки там у тебя хорошие. В сетке.
— Хорошие, — сказала Лида.
— Ну вот.
Он ушёл вслед за матерью и сестрой. Лида слушала, как три пары ног спускаются по лестнице. Одна быстро, постукивая каблуками. Вторая медленно, с остановками, тяжело. Третья неровно, с глухим стуком сумки о перила. Потом хлопнула дверь подъезда, и стало тихо.
Она закрыла дверь. Повернула один замок, потом второй. Постояла, прислонившись лбом к косяку, и в этот момент ей действительно стало немного страшно, но не от них. Просто так. От самой тишины.
Потом она взяла со тумбочки связку с рыбкой. Рыбка была пластмассовая, серая, с отколотым хвостом. Лида посмотрела на неё и положила в ящик комода, поверх квитанций, которые так и валялись на полу. Потом подняла квитанции. Все, до одной. Гарантийный талон на пылесос она тоже подняла и разгладила ладонью. Печать была чёткая, фиолетовая.
На кухне она вымыла яблоко под холодной водой и села к столу. Яблоко было твёрдое, кисло-сладкое, с тонкой кожурой. Сок брызнул на подбородок. Лида ела и слышала, как в соседней квартире включили телевизор, как у соседки сверху шумит вода. За окном темнело, во дворе загорелся фонарь. Она ела яблоко и ни о чём не думала. Просто жевала и смотрела, как падает свет на клеёнку.
Бутерброд лежал на блюдце в гостиной. Колбаса уже подсохла по краям, хлеб размяк. Лида взяла его двумя пальцами и отнесла на кухню, бросила в ведро. Потом вымыла блюдце. Вытерла полотенцем. Поставила на полку, на своё место.
Радио стояло на холодильнике, маленькое, с антенной. Лида включила его, и оттуда сразу побежала какая-то весёлая песенка про лето, про то, что скоро будет тепло. Она не стала переключать. Села обратно и доела яблоко до самого хвостика, а огрызок завернула в салфетку.
Через час позвонила мама.
— Ну как ты, доченька? — спросила Вера Степановна. Голос у неё был спокойный, без тревоги, как всегда.
— Мам. Они приходили.
— Я знаю. Витя мне только что звонил. Говорил что-то бессвязное, я не поняла. Они ушли?
— Ушли.
— Ну вот и хорошо. Соню завтра привезти?
— Привези, мам.
— И шарлотку испеки. Я у тебя яблоки видела, хорошие.
— Испеку, — сказала Лида и вдруг заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли сами. Она вытерла их кухонным полотенцем и добавила уже почти обычным голосом. — Мам, спасибо тебе.
— За что, глупая?
— За всё. За то, что бумаги у тебя лежали.
— Ты бы мне раньше спасибо сказала, — сухо ответила Вера Степановна. — А то три месяца со мной не разговаривала.
— Тогда я ещё не знала.
— Вот то-то. Ложись спать, Лидочка. Завтра будет легче.
Развод состоялся через месяц, в мировом суде на улице Гоголя. Судья, усталая женщина в очках, прочитала заявление, посмотрела на пустое место рядом с Лидой и спросила, где ответчик. Секретарь сказала, что от Виктора Павловича пришло по почте письменное согласие и просьба рассмотреть дело без его участия. Судья кивнула. Про детей спросили. Про имущество спросили. Лида ответила, что спора нет, и подала бумагу с печатью, которую заранее взяла у мамы. Судья пробежала её глазами, подняла брови, но ничего не сказала. Всё заняло ровно десять минут. Лида посмотрела на часы в коридоре и подумала, что чаще на обед тратишь больше.
Вышла она на крыльцо, надела перчатки и вдруг поняла, что ей совсем не хочется торопиться домой. Она прошлась до остановки пешком. Купила в ларьке горячий пирожок с капустой. Села на лавочку. Было прохладно, ясно, и на ветках уже появились первые жёлтые листья. Она никогда не замечала, какой яркий бывает октябрь, когда никто ничего от тебя не ждёт.
Дома она сдвинула сервант. Давно хотелось. Он стоял у стены, как каменный, и закрывал полокна, а теперь перекочевал в угол, и в комнате стало светлее. Потом Лида вымыла полы, переложила постельное бельё, повесила на гвоздик в прихожей Сонин рюкзак. В субботу они с мамой съездили на рынок и выбрали на лоджию плетёное кресло, лёгкое, цвета ореха, с мягкой подушкой в клетку. Продавец, усатый мужчина, предлагал скидку, и Лида не торговалась. Мама посмотрела на неё и ничего не сказала, только поправила подушку.
Вечерами она теперь сидела в этом кресле с чашкой чая и смотрела на двор. Внизу бегали мальчишки, кто-то выгуливал смешную рыжую собаку, а на третьем этаже напротив зажигали свет и задёргивали шторы. Было спокойно. Иногда даже слишком. Однажды Лида поймала себя на том, что прислушивается, не звякнет ли в прихожей ключ. Прислушивалась и понимала, что глупо. Потом вставала и шла на кухню ставить чайник. Радио так и стояло на холодильнике, оно теперь работало с утра до вечера.
Соня привыкла быстро. Дети всегда привыкают быстрее. Она спросила только раз, почему папа не заходит, и Лида сказала, что папа теперь живёт у бабушки Тамары. Соня подумала и спросила, берёт ли он с собой удочки. Лида ответила, что берёт. Девочка кивнула и больше к этой теме не возвращалась. Вечером нарисовала в тетрадке рыбу с очень длинным хвостом и подписала «Папа».
В середине ноября, в одиннадцатом часу вечера, на телефон пришло сообщение. Номер был незнакомый. «Лид, это я. С чужого телефона пишу, мой сел. У мамы тахта жёсткая, спина болит. Ты не думай, я ни о чём не прошу. Просто так. Как вы?»
Лида прочитала один раз. Потом ещё раз. Положила телефон экраном вниз на подлокотник кресла. Некоторое время смотрела на двор, где ничего не происходило. Потом взяла телефон снова, но ответить не смогла, потому что не знала, что отвечать. Сообщение она не стёрла.
А в конце месяца в аптеку зашла Зинаида Павловна, соседка Тамары Петровны по лестничной клетке. Они знали друг друга лет двадцать. Зинаида Павловна взяла капли от давления, заплатила и вдруг, понизив голос, наклонилась к окошку.
— Лидочка, ты слышала? Оксана-то у матери теперь живёт. С детьми. Вся эта орава в Тамариной квартире, представляешь? Двухкомнатная, хрущёвка, ты сама знаешь, потолки низкие. Большую комнату детям отдали, там теперь шум-гам с утра до ночи. Тамара с Оксаной на кухне спит, на раскладушке. А Витьку твоего, то есть не твоего уже, в проходной угол задвинули, на узенькую тахту, она там у батареи, мимо него всё время ходят. Он, говорят, как гусеница свернулся. А вчера ещё, говорят, грузчиком на склад вышел, пришёл с работы весь серый.
— Это ему на пользу, — сказала Лида, и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
— Ну да, ну да. — Зинаида Павловна заговорщицки подмигнула. — А ты знаешь, самое смешное? Шторы-то эти, песочные, Оксана всё-таки повесила. Заказ-то уже был, деньги отданы, что ж пропадать. Только окно у Тамары старое, узенькое, шторы на него рассчитаны были на широкое, твоё то есть. Так она их в три слоя навесила, в три густых слоя, пышные, тяжёлые, до самого пола. Заходишь в комнату, как в сельский клуб какой. Зато, говорит, богато.
Лида засмеялась. Сначала тихо, потом громче. Смеялась так, что заведующая выглянула из подсобки. Зинаида Павловна тоже улыбнулась, но осторожно, не понимая, над чем именно смеются.
Вечером, дома, Лида поставила чайник, села в плетёное кресло на лоджии и достала телефон. Сообщение было на месте. Она посмотрела на него долго. За окном падал первый мелкий снег, ложился на подоконник и тут же таял.
Лида накрыла телефон ладонью и осталась сидеть.
