— Мариночка, ты только не кричи, ладно? Разденься сначала, я тебе чаю налью.
— Где машина, Олег?
Она стояла в прихожей и не расстёгивала пальто. В одной руке пакет из аптеки, на плече сумка. Пять минут назад она шла через двор и увидела пустое место под липой. Подумала, что Олег отогнал машину в сервис, как собирался на прошлой неделе. Но он ничего ей утром не сказал, и сердце тогда стукнуло неровно, будто споткнулось на ровной дороге.
— Машина в надёжных руках, — сказала из кухни свекровь. — Проходи, Марина, не маячь в дверях. Оладушки стынут.
Пахло оладьями, жареным маслом и ванилью, как в детстве у бабушки. На столе стояла открытая банка сгущёнки с торчащей ложкой. Валентина Петровна сидела в своём углу у окна, под торшером с жёлтым абажуром, который сама привезла из области и поставила на кухне, потому что «так уютнее». Рядом, подперев щёку кулаком, сидела Кристина и ковыряла вилкой оладью.
— В каких руках? — Марина не двинулась с места. — Олег, я спрашиваю тебя.
Олег вышел из кухни, вытирая ладони полотенцем с петухами. Это полотенце Марина купила на ярмарке в прошлом году. Он мял его, как мнут платок, когда не знают, куда деть руки.
— Мы её продали. Сегодня утром. Покупатель хороший, серьёзный мужчина, деньги сразу…
— Мы? — Марина поставила сумку на пол, потому что рука вдруг перестала её держать. — Кто это «мы»?
— Ну я. Мама. Кристиночка помогала с объявлением. Мариш, ты послушай сначала.
— Я слушаю.
— У Кристины платёж по ипотеке горел. Банк уже письма шлёт. Мама ночью не спала. Мы подумали, что машина всё равно стоит без дела, а людям деньги нужны сейчас.
— Какие люди? Это моя машина.
— Она оформлена на меня, — тихо сказал он и посмотрел в пол. — Ты сама соглашалась. Из-за страховки.
Валентина Петровна положила вилку и вытерла пальцы салфеткой.
— Марина, ты не горячись. По документам машина Олежкина, значит, Олежка ею и распорядился. Мы же родня, не чужие люди. Кристиночку надо было выручить. Ты бы что, пожалела?
— Пожалела бы? Валентина Петровна, я эту машину собирала два года. С каждой премии. Я в декабре ночами отчёты сводила.
— Ну и что, что сводила, — вмешалась Кристина, не поднимая глаз. — Тебе до работы пять остановок. Маршрутки каждые десять минут ходят. Я всю жизнь на маршрутках езжу, и ничего, не рассыпалась.
— Кристиночка, помолчи, — вздохнула мать, но без нажима, для порядка.
Марина смотрела на них и думала про банку сгущёнки. Она купила её вчера, для воскресных блинов, а теперь ложка торчала в ней, как флажок на чужой территории. Так бывает: ум не берёт главное и хватается за мелочь.
— За сколько продали? — спросила она.
Олег назвал сумму. Она оказалась меньше, чем машина стоила даже на вид. Он продавал в спешке, и покупатель, конечно, торговался.
— Я бы дороже взял, но у Кристины сроки поджимали, — в голосе появилось что-то жалобное. — Мариш, ну пойми. Семья важнее железки. Мы же одна семья.
— Одна семья это когда решают вместе. А тут решили без меня.
— А что тебя спрашивать? — Валентина Петровна встала и поправила халат. — Мы в этой квартире все на равных. Вы с Олежкой хозяева, я Олежкина мать, у меня тут тоже права. Витя твой только прописан, и то для вида. Живём как в своём доме, а в своём доме люди друг другу помогают.
Марина медленно повернула голову к мужу. Олег смотрел на торшер. Он разглядывал абажур так внимательно, будто видел его впервые.
— Для вида, — повторила Марина.
— Мариш, потом, — быстро сказал он. — Потом поговорим.
Она не закричала. Это удивило её саму. Она сняла пальто, повесила на крючок, аккуратно, за петельку, и прошла в спальню. Закрыла дверь и села на край кровати. Руки лежали на коленях, и она смотрела на них, как на чужие.
Квартиру она помнила с шести лет. Отец, Виктор Николаевич, получил её от завода, когда Марина ходила в детский сад. Три комнаты, длинный коридор, балкон с видом на липы. С тех пор он её не продавал, не обменивал и не переписывал. «Пока я живой, она моя, — говорил он. — А потом разберётесь». Марина не обижалась. Она в этой квартире выросла, знала каждую скрипучую половицу, каждое пятно на обоях, которое мама когда-то замазывала мелом. Отец давно жил отдельно, в однокомнатной на Заводской, и повторял, что ему много не надо.
Когда Марина вышла за Олега, он переехал к ней. Она не скрывала, что квартира отцовская. Олег кивал: конечно, понятно, никаких вопросов. Двадцать лет не было вопросов. А потом приехала Валентина Петровна, и, оказывается, вопросы появились.
Про такие истории пишут в женских группах: муж продал машину жены вместе с матерью и сестрой. Марина читала и думала, что это чужое. У кого-то там тёмные люди, у кого-то там слабая воля. У неё в семье всё было ровно.
Машину они покупали два года назад. Марина откладывала с премий три года подряд, не тратя ни на шубу, ни на санаторий. А потом отец сказал: «Дочка, добавлю половину. Хватит тебе мёрзнуть на остановке». Он принёс деньги в конверте, положил на стол и ушёл, не дожидаясь благодарностей. Он всегда так делал, словно боялся, что его начнут благодарить, и тогда придётся что-то говорить в ответ.
Оформили на Олега. У него стаж двенадцать лет, у Марины пять, и страховка выходила почти вдвое дешевле. Она тогда пожала плечами: ну и пусть, он же свой. Эта фраза сейчас вертелась в голове, как заноза: он же свой.
Свекровь приехала в начале прошлой осени. Продала дом в области, небольшой, с яблонями, и отдала деньги Кристине на первый взнос за студию в новом районе. Кристине было сорок два, она ни разу не была замужем и всю жизнь говорила, что ей надо «своё». Студия нашлась быстро. А Валентине Петровне до окончания ремонта некуда было деться. Олег позвонил: «Мариш, мама ненадолго, на пару месяцев». Марина вздохнула и согласилась. Она не умела отказывать, когда просили ради семьи.
Ненадолго растянулось на восемь месяцев. Валентина Петровна заняла большую комнату. Кристина въехала в маленькую, «пока в студии пыль уляжется». Они распределили полки в холодильнике, переставили кастрюли, повесили в ванной свои полотенца. Марина старалась не замечать. Она говорила себе: это же мать Олега, у неё нет другого дома.
Платили за коммуналку они с отцом. Он приходил раз в месяц, смотрел квитанции, молча кивал и уходил. Свекровь называла его «Витя» и считала приживалом при дочкиной семье. Марина слышала это в её голосе и не поправляла, потому что отец просил: «Не лезь, пусть думают что хотят».
Теперь она сидела на кровати и понимала: они не думали. Им сказали. И сказал это человек, который двадцать лет спал рядом.
Олег зашёл через час, осторожно, как заходят в комнату к больному. Сел напротив на пуфик. В руках у него была тарелка с оладьями, политыми сгущёнкой.
— Поешь, Мариночка. Целый день не ела, наверное.
— Зачем ты сказал им, что квартира наша?
Он поставил тарелку на тумбочку. Потёр лоб.
— Мама бы не поехала в чужую. Она гордая. Ей надо было знать, что у сына своя крыша. Я сказал один раз, потом уже неудобно было поправлять. А потом Кристина стала спрашивать, а я уже…
— А ты уже привык.
— Ну да. Мариш, я не хотел плохого. Я хотел, чтобы она не чувствовала себя бедной родственницей.
— А я кто в этой истории?
— Ты моя жена.
— Нет, Олег. Я та, у которой можно взять.
Он не ответил. На кухне зазвенела посуда. Кристина мыла тарелки и напевала что-то, и этот голос, ровный, довольный, ударил Марину сильнее любых слов.
Она знала, почему он так делает. Она знала Олега лучше, чем он сам. Его мать всю жизнь говорила: «Ты у меня мужчина, ты обязан». Говорила так, что слово «обязан» звучало как приговор. Когда он зарабатывал мало, мать вздыхала. Когда зарабатывал больше, мать говорила: «Ну, это пока». Он всегда был должен: сначала матери, потом сестре, потом жене. Должен выглядеть, должен тянуть, должен соответствовать. Марина зарабатывала почти вдвое больше. Это сидело в нём занозой, о которой не говорили вслух. А тут представился случай стать главным. Хозяином квартиры. Тем, кто решает. Не по-настоящему, а в глазах матери. И он поймал этот случай.
Она всё понимала. И от этого понимания не становилось ни легче, ни теплее.
— Я лягу в маленькой комнате, — сказала она.
— Там же Кристина.
— Тогда на кухне.
— Мариш, ты чего? Ну давай не будем драматизировать.
Она посмотрела на него. Он вдруг показался ей мальчиком, пойманным за ухо.
— Выйди, пожалуйста, — сказала она тихо. — Мне надо позвонить.
Он вышел. Марина набрала отца. Включила воду в ванной, чтобы не слышали. Сидела на краю ванны, прижимая телефон к уху.
— Пап. Это я.
— Слышу, что ты. Говори.
— Они продали машину. Олег с матерью и Кристиной. Взяли документы, продали сегодня, деньги отдали на ипотеку.
В трубке стало тихо. Потом отец спросил так спокойно, что у Марины закружилась голова:
— Ты цела?
— Цела, пап.
— Они знают, чья квартира?
— Олег сказал им, что наша. С моей подписью, что отец только прописан. Я только сегодня узнала.
— Так, — сказал Виктор Николаевич. — Слушай меня, дочка. Ничего им не говори. Ни скандала, ни слёз. Ложись спать. Я завтра приеду. Серёгу возьму, он свободен, и Ленку, она с коробками мастерица.
— Пап, ну зачем Серёжу…
— Затем, что один я долго буду искать, куда ставить чужие вещи. Всё, ложись.
Она положила телефон на край раковины и вдруг заплакала. Тихо, без всхлипов, просто по лицу потекло, и всё. Не от обиды. От того, что есть человек, который говорит «ложись спать» и не просит объяснять.
Утром на кухне пахло гречкой и чужими духами. Валентина Петровна стояла у плиты в нарядной кофте, Кристина красила губы перед зеркальцем, прислонённым к банке с огурцами. Они собирались.
— Мы в банк едем, — объявила свекровь. — За справкой. Кристиночка попросила в банке бумагу, что долг закрыт, чтоб всё честь по чести. Потом зайдём в кафе, отметим. Олежка с нами.
— Мам, я ещё не оделся, — отозвался Олег из коридора.
— Одевайся, мужчина, не задерживай. Марина, ты с нами? Нет? Ну, как знаешь. Сама понимаешь, обида проходит, а справка остаётся.
Марина вымыла свою чашку и ничего не ответила. Олег задержался у двери, поправляя шарф. Он попытался встретиться с ней взглядом.
— Мариш, вечером всё обсудим, ты остынь.
— Хорошо, — сказала она.
Ей было достаточно и этого слова. Он ушёл успокоенный. Дверь хлопнула, замок щёлкнул, и квартира сразу стала шире.
Отец приехал в одиннадцать. В старой куртке, с ключами на верёвочке, которые он не любил терять. За ним вошёл двоюродный брат Марины Серёжа, высокий, спокойный, с чемоданчиком инструментов. А следом Лена, его жена, с рулоном упаковочной ленты и стопкой сложенных коробок под мышкой.
— Ну здравствуй, хозяйка, — сказала Лена и обняла Марину. От неё пахло морозом и мандаринами. — Показывай, что тут и как.
— Я не хозяйка, — сказала Марина.
— Теперь хозяйка, — отрезал отец. Он снял куртку и повесил на крючок рядом с её пальто. — Значит, так. Трогаем только их вещи. Всё, что принадлежит Марине, лежит на месте. Чужое складываем аккуратно, без швыряния. Мы не воры.
— Папа, может, не надо так? — вырвалось у неё. — Может, поговорить сначала?
Виктор Николаевич посмотрел на неё долго.
— Я их пустил, потому что ты попросила. Не потому, что мне нужно было. Я молчал, когда она тебя в твоём доме на «ты» называла, молчал, когда они холодильник переставляли. А деньги за машину мои тоже были. Половина. И никто меня не спросил. Дочка, это не про скандал. Это про то, что я сказал бы им вслух, если бы они хоть раз спросили.
Марина кивнула. Горло перехватило.
Они работали быстро и тихо. Лена укладывала вещи Валентины Петровны: кофты, халаты, пузырьки, вязаные салфетки, фотографии в рамках. Фотографии она заворачивала в полотенца, каждую отдельно. Серёжа таскал коробки на лестницу. Отец ходил из комнаты в комнату и проверял, ничего ли не забыто. У Кристины на подоконнике нашлась целая коллекция баночек с кремами, и Лена, не удержавшись, присвистнула.
— Ничего себе косметичка. Это что, на целый курорт?
— Не болтай, — сказал отец.
Марина стояла на кухне и смотрела на торшер. Желтый абажур, ножка под бронзу, шнур в оплётке. Валентина Петровна привезла его в первый день и сказала: «Без своего света я не засну». Марина взяла полотенце, обернула абажур, потом подставку, аккуратно, как заворачивают хрупкое. Чужое надо беречь, думала она. Даже когда выставляешь его за порог.
Всего получилось одиннадцать коробок, четыре сумки и складная кровать Кристины. Серёжа вынес всё на лестничную площадку и поставил вдоль стены. Лена прикрепила к верхней коробке записку: «Вещи Валентины Петровны и Кристины. Аккуратно упакованы».
Потом Серёжа достал из чемоданчика цилиндр для замка и отвёртки.
— Двадцать минут, — сказал он. — Старый замок хороший, жаль менять. Но ничего не поделаешь.
Марина слышала, как внутри двери что-то щёлкает, поворачивается, встаёт на место. Этот звук она потом долго вспоминала. Не страшный и не радостный, просто точный, как последняя запятая.
Они вернулись в три часа дня. Марина услышала их с лестницы: тяжёлые шаги Олега, цокающие каблучки Кристины, ровный голос Валентины Петровны, которая рассказывала что-то о пирожных «Сказка». У Кристины в руках, наверное, лежала папка с той самой справкой из банка. Она, конечно, несла её, прижав к груди, как грамоту.
Олег вставил ключ и не сразу понял, что не вставляется. Повернул ещё раз. Подёргал.
— Что за ерунда, — сказал он за дверью.
— Дай я, — сказала Валентина Петровна.
— Мам, не лезь.
— Да что ты как маленький, давай сюда.
Звякнули ключи. Потом наступила тишина. И уже другим голосом, высоким и растерянным, свекровь сказала:
— Олежка, тут коробки. Это что? Это наши коробки!
Марина стояла в прихожей, прислонившись плечом к стене. Рядом, чуть позади, стоял отец. Он поднял руку, показывая, что дверь пока открывать не надо.
— Марина! — Олег застучал в дверь. — Марина, открой! Что происходит?
Она не отвечала. Он стучал минуту, потом две. Потом из-за двери донёсся голос Кристины, резкий, визгливый:
— Это она нас выставила! Ты слышишь, мама? Она выставила нас на лестницу!
На третьем этаже скрипнула дверь. Тамара Ивановна, соседка сверху, выглянула и сразу застыла, увидев картину: женщины на ступеньках, коробки, мужчина с красным лицом.
Отец сказал: «Теперь пора». Он повернул новый ключ и открыл дверь.
Виктор Николаевич вышел на площадку, не торопясь. Серёжа вышел следом и встал у перил. Лена осталась в дверях рядом с Мариной.
— Витя? — Валентина Петровна растерянно поправила сумочку. — Ты что здесь делаешь? Что за цирк?
— Здравствуйте, Валентина Петровна, — сказал он. — Здесь я у себя. Это моя квартира.
— Что значит твоя? — Она посмотрела на сына. — Олежка, что он говорит?
Олег молчал. Он стоял, опустив руки, и смотрел то на тестя, то на жену, которая виднелась в проёме.
— Олег, — повторила мать громче. — Объясни мне. Это квартира Марины и твоя. Ты сам сказал.
— Мам…
— Сам сказал, что Витю прописали для вида!
— Прописали для вида, — спокойно подтвердил отец, — только не меня, а вас. На время. Квартира записана на меня. Бумага вот.
Он достал из кармана сложенный лист и протянул Валентине Петровне. Она взяла его двумя пальцами, как берут что-то горячее. Прочитала. Не поняла. Прочитала снова, шевеля губами, как читают старики.
— Это что получается, — сказала она негромко. — Мы тут восемь месяцев жили в чужом доме?
— В моём, — сказал отец. — За коммуналку. Я не гнал.
— Олег, — свекровь повернулась к сыну, и в её голосе дрогнуло что-то детское, беспомощное. — Ты мне врал?
— Мама, я не врал, я просто…
— Ты врал! — закричала Кристина. Она шагнула вперёд и толкнула брата ладонью в плечо. — Ты мне сказал, что квартира ваша! Что мама ни от кого не зависит! Что у вас всё оформлено! Я мамину продажу пустила на студию, потому что думала, вы вдвоём её приютите по-настоящему!
— Я приютил! — Олег повысил голос. — Вы же жили!
— У чужих людей! Ты нас как мебель поселил на чужой жилплощади!
Валентина Петровна опустилась на ближайшую коробку, ту, где лежали её кофты. Сумочка сползла по колену. Она смотрела перед собой, на стену, и Марине вдруг стало её жалко. Всерьёз, до сжатого сердца. Не за обман. За то, как человек в семьдесят лет сидит на лестнице и пытается понять, где в его жизни кончилась правда.
— Я дом продала, — сказала Валентина Петровна ни к кому не обращаясь. — Яблони мои. Я ради вас… Я же думала…
— Мама, — вздохнул Олег. — Не начинай.
— Не начинай? — Она подняла на него глаза. — Это ты не начинай. Ты мне в глаза сказал: мама, у нас с Мариной всё общее, приезжай. Я приехала. А теперь что?
Он промолчал. Отец тихо кашлянул.
— Валентина Петровна. Вам коробки куда? У вас, как я понимаю, дочь с жильём.
Все повернулись к Кристине.
Она замерла. Стояла, прижимая к груди папку, и не двигалась. Потом перехватила папку другой рукой.
— Мам, ну… — начала она.
— Что «ну»? — спросила мать. — Поехали к тебе. В твою студию.
— Мам, там ремонт.
— Какой ремонт, ты же говорила, всё готово.
— Не совсем.
— Кристина.
— Мам, я там не живу вообще-то. — Она сказала быстро, в сторону. — Я хотела её сдать. Уже вот почти нашла людей. Платёж же большой, ну то есть был большой, я его сегодня закрыла, но вдруг ещё что. Мне надо подушку, понимаешь? А тебя я думала с Олегом оставить, они же вместе…
— Ты хотела сдать студию, — медленно проговорила Валентина Петровна, — а я бы жила с Олегом.
— Ну да.
— А звать меня к себе ты не собиралась.
— Мам, ну ты же сама никогда не просилась!
— Потому что мать не просится. Мать ждёт, когда позовут.
Кристина покраснела, и в этот момент ей действительно было стыдно. Марина видела, что стыдно по-настоящему, не показно, но стыд ничего не менял. Он, как выяснилось, не равен поступку.
— Выходит, и ипотеку закрыли, — тихо сказала Марина, впервые заговорив при всех. — Значит, вы её закрыли моими деньгами. А потом собирались сдать студию.
— Ну… я бы потом вам вернула, — пробормотала Кристина.
— Когда?
— Когда-нибудь.
Лена за спиной у Марины хмыкнула. Серёжа посмотрел на потолок.
Олег шагнул к жене.
— Мариш. Пусти нас. Давай зайдём и поговорим. Я всё объясню. Мама устала. Давай чайку. Ну что ты, как чужая?
— Я не чужая, — сказала она. — Чужая та, кого не спрашивают.
— Я виноват, — он вдруг опустил голову. — Я понимаю. Но не на лестнице же.
— На лестнице можно сказать то, что дома не скажешь, — вмешался отец. — Олег. Машина. Я давал половину. Верни мне мою часть.
— Виктор Николаевич, я… у меня нет таких денег.
— У тебя были деньги, когда ты отдавал их Кристине.
— Это не мои деньги, это мамины…
— Значит, мамины, — кивнул отец. — Тогда мама пусть и возвращает. Я подожду.
Валентина Петровна вздрогнула.
— Витя, но мы же родня. Столько лет…
— Родня не продаёт чужое, Валентина Петровна, — ответил он тихо, без злости. — Я зла не держу. Но половину верните. Это не из жадности. Это чтобы потом не вспоминать.
Свекровь закрыла лицо ладонью. Ей было семьдесят. Она сидела на коробке со своими кофтами, в праздничном пальто, и не знала, куда ей деваться. Марина смотрела на неё и впервые за два дня почувствовала, что внутри, кроме обиды, поселилось что-то ещё. Сложное, неприятное. Ей хотелось и закрыть дверь, и подойти.
Она не подошла.
В тот вечер они уехали втроём на такси, которое вызвал Серёжа. Вещи грузили молча, коробка за коробкой. Валентина Петровна сидела на переднем сиденье и смотрела в окно. Кристина с Олегом устроились сзади и не разговаривали, их разделяла сумка с торшером. Потом Лена рассказывала: у Кристины в машине зазвонил телефон, и она сбросила, не взглянув. Она, наверное, понимала, что звонит арендатор.
Марина осталась в квартире. Она обошла комнаты. Те, где жили Валентина Петровна и Кристина, стояли пустыми, с ровными квадратами на обоях, где висели чужие фотографии. Мебель была её. Занавески тоже. Но воздух стал другим, непривычно просторным.
Она села на кухне и долго смотрела в стену. Отец поставил перед ней чашку.
— Пей.
— Пап, а если я неправа?
— В чём?
— Не знаю. Может, надо было сначала поговорить. Она же старая.
— Она старая, — согласился отец. — И ты не молодая. Это не про возраст.
Он больше ничего не сказал. Допил чай, помыл свою чашку, проверил краны и ушёл. Марина осталась одна. Позвонила Лена, спросила: «Ты как?» Марина ответила: «Не знаю». И это была чистая правда.
Олег пришёл через неделю. Позвонил в домофон, она посмотрела в глазок и увидела его на лестнице с пакетом. В пакете, как выяснилось, лежали пирожные «Сказка», те самые, из кафе у банка.
— Марин, я просто поговорить, — сказал он через дверь. — Я не заходить. Можно хоть так.
Она открыла, оставив цепочку.
— Говори.
— Я понимаю, что виноват, — начал он и тут же сбился. — Мариш, я мать не мог оставить. Она плачет. Кристина с ней не разговаривает. Мы втроём в однушке, ну в студии. Там сорок метров… нет, двадцать пять. Мариночка, мне там спать негде. Я на стуле у холодильника. Я так не могу.
— Олег, а я могла? Когда вы машину продавали?
— Я ошибся.
— Ты не ошибся. Ты выбрал.
Он замолчал. Лицо у него было жалкое, обмякшее, чужое. Марина смотрела на него и вспоминала, как двадцать лет назад он принёс ей на свидание ромашки, сорванные во дворе, и очень стеснялся.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю.
— Так давай всё вернём.
— Олег, что именно вернём? Машину ты не вернёшь. Деньги не вернёшь. А то, что ты сказал матери про квартиру, ты тоже мне не вернёшь. Знаешь, что самое больное? Не продажа. Ты двадцать лет жил у меня и один раз сказал обо мне вслух, что я у тебя «потом». После мамы. После сестры. Ты не со зла. Просто я всегда была последней в очереди.
— Это неправда.
— Вот сейчас, на лестнице, ты стоишь передо мной с пирожными. А мать твоя где?
— Дома. То есть в студии.
— И тебе там плохо. Поэтому ты пришёл.
Он дёрнул плечом, как от удара.
— Я не только поэтому!
— Может быть. Но я хочу быть уверена, а не может быть.
Она закрыла дверь, не сильно, но окончательно. Он ещё постоял, она слышала его дыхание за створкой. Потом тяжёлые шаги пошли вниз по лестнице. Пакет с пирожными остался на коврике, и Марина не знала, что с ним делать, поэтому забрала его в дом и оставила на подоконнике. К утру коробка так и стояла нетронутой. Крем в ней заветрился.
Через месяц Марина подала на развод. Отец привёл юриста, немолодую женщину в круглых очках, которая сказала сразу: «С машиной всё прозрачно. Деньги ваши и ваши отца, документы на покупку есть, переводы есть, банковские справки есть. Он оформил сделку без вашего согласия, а часть средств была вложена вашим отцом, это отдельный вопрос».
Олег не спорил. На заседании сидел сгорбившись, в мятой рубашке, и на вопросы судьи отвечал «да» и «нет». Рядом с ним сидела Валентина Петровна. Она пришла сама, никто её не просил, в той же праздничной кофте. Один раз она посмотрела на Марину, и Марина кивнула. Свекровь кивнула в ответ. Больше они не обменялись ни словом.
Виктор Николаевич получил свою половину за три месяца. Олег взял кредит и вносил деньги частями, приносил отцу лично, в конверте, и тот пересчитывал при нём, не повышая голоса. Марине решение суда присудило её часть в рассрочку, и первые деньги пришли в ноябре. Вместе с накопленным их хватило на небольшой серый автомобиль марки «Тарка», совсем простой, без излишеств. Марина оформила его на себя. Продавец в салоне спросил: «Вы уверены, что на себя? Страховка у вас получится дороже». Она улыбнулась и ответила: «Уверена».
В первое утро она села за руль и долго не заводила мотор. Руки лежали на колесе, как положено, на десяти и двух. Двор был пустой, на ветке липы сидела ворона и смотрела на неё внимательно. Марина подумала, что вот так, наверное, и надо жить: заходишь в свой дом, садишься в свою машину, и никому не нужно объяснять, почему ты не хочешь, чтобы твоё уносили без спроса.
Ей не было весело. Ей было просто тихо. Иногда по вечерам она ловила себя на том, что прислушивается к шагам в подъезде. Иногда перебирала в голове, что бы сказала Валентине Петровне, если бы встретила её на улице. Иногда думала: а вдруг Олег и правда понял? Потом отгоняла эту мысль, как муху. Ответа у неё не было, и она решила его не искать. Пока.
А в студии на двадцать пять метров в новом районе шла своя жизнь.
Олег спал на узком стульчике, сдвинутом к холодильнику. Стул был складной, с жёсткой перекладиной, и каждое утро он вставал с красной полосой на спине. Тахту, единственную в студии, заняла Валентина Петровна. Кристина стелила раскладушку у самого окна, где дуло, и по ночам кутала голову в шарф.
Утром в субботу, ровно через три месяца после той лестницы, на кухонной стойке лежал кусок колбасы. Хороший, копчёный, в вакуумной упаковке. Кристина держала его двумя пальцами, как улику.
— Это чьё? — спросила она.
— Моё, — сказал Олег, не отрываясь от телефона. — Я вчера с зарплаты купил.
— Значит, моё, потому что ты у меня в долгу. Студия моя, холодильник мой, колбаса теперь тоже моя.
— Кристина, ты в своём уме? — Он опустил телефон. — Я тут три месяца ночую у холодильника! Я на коленях за вас всех платил, пока ты ипотеку закрывала!
— Я тебя не просила!
— Ты просила! Ты мне сама позвонила и сказала: «Олежка, срочно, банк, спаси!»
— Так ты и спас. Бесплатно. А теперь счёт выставляешь.
Валентина Петровна села на тахте, поправила платок.
— Олег, вот что, — сказала она. — Хватит. Ты кормилец в семье или нет? Мужик в доме должен зарабатывать. Тебе пятьдесят лет, а ты приносишь копейки. Марина твоя за месяц столько получала, сколько ты за квартал.
— Мама, при чём тут Марина?
— При том, что у неё была голова на плечах! А ты, сыночек, потерял её из-за чужой квартиры!
— Из-за какой чужой? Это ты меня просила, чтобы всё в одну кучу, чтобы всем вместе!
— Я просила, чтобы вместе было по-человечески, а не за её спиной.
— Мама…
— Что мама? Я дом продала ради вас. Кристина, ты где колбасу прячешь?
Кристина застыла с пакетом, уже наполовину запихнутым в её кармашек под раскладушкой.
— Я не прячу.
— Прячешь. Я видела вчера, как ты в шкафчик с обувью совала.
— Мам, я что, не имею права на свою колбасу?
— Права имеешь. А совесть?
Они замолчали все трое. На подоконнике, в углу, стоял торшер с жёлтым абажуром и не горел. Шнур от него тянулся к единственной розетке, занятой зарядкой. Олег посмотрел на торшер. Потом на мать. Потом на сестру.
— Кристина, — сказал он тихо. — Отдай мне хотя бы половину того, что я отдал Виктору Николаевичу. Я кредит плачу.
— У меня нет.
— Как нет? Ты ипотеку закрыла.
— Закрыла, и теперь у меня нет ничего. Всё ушло.
— А что ты тогда собиралась сдавать?
— Тебя не касается.
Валентина Петровна встала. Подошла к окну, раздвинула занавеску и долго смотрела на новый район: на одинаковые дома, одинаковые детские площадки, одинаковые лавочки. Потом сказала, не оборачиваясь:
— Мариночка хоть звонила?
Никто не ответил.
— Я спрашиваю, звонила?
— Нет, мам, — наконец сказал Олег. — Не звонила.
— И ты ей не звонил?
— Звонил. Она не берёт.
— И правильно, — вздохнула Валентина Петровна. — Я бы тоже не взяла.
Кристина вытащила колбасу из кармашка, развернула упаковку и молча положила на стол, в центр, на блюдце. Потом отрезала три куска. Один протянула матери, один брату. Третий взяла себе.
— Ешьте, — сказала она. — Только завтра чур вы покупаете.
Олег посмотрел на свой кусок. Потом на тахту, на раскладушку, на стул у холодильника.
— Мам, а ты ведь знала, — сказал он вдруг. — Про Витю. Что квартира его. Ты ведь догадывалась, когда я говорил.
Валентина Петровна не повернулась.
— Догадывалась, — ответила она. — Но мне так хотелось верить, что у тебя всё хорошо.
