— Вера, ты хлеб режешь, как для собаки. Тоньше надо. Хотя откуда тебе знать, как в приличных домах хлеб подают.
Ольга Степановна сказала это громко, на всю кухню и дальше, в большую комнату, где за раздвинутым столом уже сидели гости. Сказала так, чтобы слышали все.
Вера не вздрогнула. Положила нож, поправила прядь за ухом и ответила ровно:
— Попробую тоньше, Ольга Степановна.
— Вот и попробуй. Учиться никогда не поздно. Тебе тридцать восемь, а ты всё как в гостях. Живёшь в чужом доме, хлеб режешь криво.
— Мам, ну хватит, — лениво сказал Андрей из комнаты, и по голосу было слышно, что он улыбается. — Вера старается.
— Старается она. Семь лет старается, а толку? Ни ребёнка, ни карьеры. Шьёт свои занавески на дому, как в старину.
Кто-то неловко кашлянул. Это был Геннадий Павлович, коллега Андрея, грузный мужчина в тесном пиджаке. Он пришёл с цветами для именинницы и коробкой конфет, и теперь сидел, не зная, куда деть глаза. Рядом с ним, прямая и нарядная, устроилась Жанна, подруга Кристины. Жанна смотрела на всё с тем живым интересом, с каким смотрят сериал.
Вера вынесла в комнату тарелку с хлебом. Нарезала она его, между прочим, ровно, как всегда, почти прозрачными ломтиками. Поставила на стол и вернулась на кухню. Там, за дверцей духовки, доходила утка, которую она готовила с вечера. С яблоками, с тёмной хрустящей корочкой. Запах стоял такой, что у Геннадия Павловича на лице появилась тоска по домашнему.
— Ольга Степановна, с днём рождения вас, — громко сказал он. — Шестьдесят семь, а выглядите на пятьдесят.
— Спасибо, Геннадий. Хоть кто-то заметил. — Ольга расправила плечи. — Мне, знаете, очень повезло с детьми. Сын у меня золотой. Квартиру вот купил, большую, трёхкомнатную. Я ему на ремонт все свои накопления отдала, до копейки. Сорок лет откладывала. И не жалею. Видите, какие стены, какой пол? Это мои деньги, мои.
— Мама, — сказал Андрей. Но сказал так, будто ему приятно.
— А что мама? Правду говорю. Андрюша у меня хозяин. А эта, — она махнула рукой в сторону кухни, — эта при нём как приложение. Хорошо, что пустили, не выгнали.
— Точно, — вставила Кристина, сестра Андрея. Она сидела во главе стола, в шёлковом халате поверх платья, будто это её день рождения. — Я вот год назад к брату на пару недель попросилась, а Верочка вообще не обрадовалась. Лица на ней не было. Но ничего, привыкла.
— Привыкла, — эхом сказала Вера из кухонного проёма. Она стояла с полотенцем в руках. — Конечно, привыкла.
Андрей поднял бокал с морсом и подмигнул гостям.
— Вот так мы и живём. Вера у нас у плиты, а мы у телевизора. Правда, Верочка?
Жанна тихонько хихикнула. Геннадий Павлович опустил глаза в тарелку.
Вера кивнула и ушла на кухню. Включила воду, подставила руки под струю. Они были холодные и совсем не дрожали. Она посмотрела на стенные часы. Половина шестого. Грузчики будут стоять у подъезда в восемь.
А началось всё три недели назад, в обычный вторник.
Вера искала в папке с документами старый договор на электричество. Нужно было переоформить счётчик. Папка стояла в шкафу в коридоре, толстая, зелёная, и Андрей давно не заглядывал в неё, считая бумаги женским делом. Среди квитанций лежал сложенный вчетверо листок в клетку. Вера развернула его просто потому, что почерк был знакомый.
«Я, Лосев Андрей Викторович, взял в долг у Бориса Генриховича Рамазанова девятьсот тысяч рублей. Обязуюсь вернуть до конца года. В случае невозврата обязуюсь передать в счёт долга недвижимость, в которой проживаю».
Внизу стояла подпись мужа и дата. Прошлой весной.
Вера прочитала это три раза. Потом села прямо на пол в коридоре, спиной к шкафу. Недвижимость, в которой проживаю. Это её квартира. Квартира, за которую она отдала бабушкин дом в небольшом городе Ельники, все накопления с шести лет работы в швейном цехе и ещё три года заказов по ночам. Квартира, которую она купила за четыре года до того, как познакомилась с Андреем.
Она сидела и слушала, как в соседней комнате Кристина разговаривает по телефону, смеётся и говорит кому-то: «Да брат у меня золото, всё у нас схвачено».
Тогда Вера ещё думала, что это просто глупость. Ну взял в долг, ну написал сгоряча. Потом она открыла семейный планшет, чтобы проверить почту, и увидела, что Андрей не вышел из своей переписки.
Вера никогда не читала чужих писем. Её так воспитала бабушка Таисья: чужое не трогать, в чужое не заглядывать. Но тут она читала, пока не стало тихо в ушах.
Переписка была общая. Втроём: Андрей, Кристина и некая Марина. Вера сначала не поняла, кто это. Потом поняла по словам. «Зайка», «скучаю», «потерпи ещё чуть-чуть, скоро будет наш дом». Это писал Андрей. Марина отвечала сердечками.
А Кристина писала вот что: «Мама с Верой вообще не уживается, так даже лучше. Давим понемногу. Вера мягкая, сама сбежит. Я спальню заняла, она и слова не сказала».
И Андрей: «Только не торопись. Борис ждёт до декабря. Скажем ей, что надо оформить на меня долю, для налога. Она доверчивая».
И Марина: «А если не согласится?»
И Андрей: «Тогда выживем. Мама ей жизни не даст. Через полгода сама попросится на вокзал».
Вера закрыла планшет и положила на место. Потом вернулась на кухню, помыла посуду, поговорила с мужем про картошку на ужин и легла спать.
Она не спала всю ночь. Не плакала. Лежала рядом с человеком, с которым прожила семь лет, и слушала, как он дышит. Он спал спокойно, как спят люди без совести.
Утром она позвонила подруге Тамаре, у которой был овощной ларёк на рынке.
— Тамара, мне нужны коробки. Такие, крепкие, из-под бананов. Штук сорок. Сможешь?
— Сорок? Ты что, переезжаешь?
— Нет, — сказала Вера. — Это другие переезжают.
Тамара помолчала в трубке, потом коротко сказала:
— Привезу в пятницу.
За три недели Вера успела многое. Она съездила к юристу в бюро на соседней улице, молодому спокойному мужчине по фамилии Ермаков. Показала ему свидетельство о собственности, договор купли-продажи, расписку. Он выслушал и сказал:
— Квартира ваша, куплена до брака, по наследству и личным деньгам. Муж на неё прав не имеет. Расписка его, и долг его. Это не ваша история.
— А родственники? Они же прописаны.
— Прописаны? Нет. Муж у вас прописан, а золовка только зарегистрирована временно. Срок вышел. Выписать можно через суд, но если вы решитесь выселять сегодня, у вас есть на это право как у собственника. Главное, чтобы всё было спокойно и при свидетелях.
— Свидетели будут, — сказала Вера.
Она купила новые замки. Договорилась с мастером на субботу, на одиннадцать утра. Заказала грузчиков с машиной на восемь вечера. Позвонила в магазин и узнала, во сколько приедет доставка продуктов. Всё должно было сложиться как чертёж.
В пятницу вечером, пока Андрей и Кристина смотрели кино в комнате с огромным телевизором, Вера складывала коробки на лоджии. Тамара привезла их в целлофане, свежие, с жёлтыми надписями на боку. Пахли они сладко, как торговый ряд летом.
А потом настала суббота.
Утром Андрей уехал за матерью. Кристина умчалась в магазин за тортом и «приличной скатертью, потому что у Веры вечно всё серое». Обоих не было часа три. У каждого в кармане остались ключи, это Вера знала. Но в прихожей на крючке висели запасные, которыми никто не пользовался. Вера сняла их и положила в карман фартука.
В одиннадцать пришёл мастер, худой, молчаливый, с чемоданчиком. За сорок минут он поменял оба замка, на входной двери и на тамбурной. Вера расплатилась, дала ему на чай и попросила выйти тихо.
— Хозяйка, — сказал он на пороге. — Вы это точно не зря затеяли?
— Точно, — сказала Вера.
В час вернулись Андрей с матерью. Они шли нагруженные: Ольга с пакетом пирожков из своего хрущёвского хозяйства, Андрей с цветами, Кристина с тортом. Звонили в дверь долго и шумно, у каждого руки были заняты. Вера открывала с тем же лицом, какое было у неё всегда. Усталое, спокойное, привычное.
Никто не заметил, что замок звякнул по-другому.
Остальное время до вечера она готовила. Резала, мешала, подавала. Ольга зашла на кухню проверить и сказала:
— А утка у тебя, поди, сухая будет. Ты вечно всё пересушишь.
— Может быть, — сказала Вера.
— Не «может быть», а так и будет. Я тебя знаю.
— Вы меня знаете, Ольга Степановна, — сказала Вера и впервые за день посмотрела на свекровь прямо. — Знаете лучше всех.
Ольга хмыкнула и вышла.
Теперь, в половине шестого, Вера стояла у раковины и слушала, как в комнате становится шумно. Гости вошли в то состояние, когда уже съели закуски, но главного блюда ещё не было.
— А вот расскажи, Андрюша, — сказала Жанна, — как вы тут всё обустроили. Квартира-то у вас какая, просто загляденье.
— Да что рассказывать. — Андрей откинулся на спинку стула. — Это ж моя идея была, всю планировку менять. Стену вот эту снёс, видишь, комнату увеличил. Кристине спальню в солнечной стороне сделал, ей надо, она у нас впечатлительная.
— Я и правда впечатлительная, — сказала Кристина.
— И правда, — подхватила Ольга. — Ей, бедной, год назад совсем негде было. Жила в чужом углу, снимала. Андрюша сказал: «Приезжай, сестрёнка, места хватит». Вот какие у меня дети. А эта, невестка, вообще нос воротила. Мол, не нужны мне ваши гости.
— Я такого не говорила, — тихо сказала Вера, входя с тарелкой солёных грибов.
— А что ты говорила? — Ольга повернулась к ней всем корпусом. — Ты, милая, вообще не знаешь, что в этом доме моё слово последнее. Я своё отдала. Я не буду тебе объяснять, чьи тут деньги.
— Мои? — спросила Вера, ставя тарелку.
Повисла пауза. Андрей кашлянул.
— Верочка, не заводись. Мама просто шутит.
— Какие уж тут шутки! — Ольга хлопнула ладонью по столу. — Скажи ей, Андрей. Скажи, чья это квартира. Скажи, кто тут хозяин. Она меня при людях позорит!
Геннадий Павлович вдруг отодвинул тарелку.
— Андрей, — сказал он осторожно. — Я у тебя в отделе семь лет работаю. Ты мне всегда говорил, что квартиру взял по ипотеке, и взнос был твой.
— Так и было, — быстро сказал Андрей.
— А мама твоя говорит, что ты на ремонт с её накоплений тратил.
— И так тоже, — сказал Андрей уже не так уверенно. — Одно другому не мешает. Геннадий, ты закусывай.
— Мне кажется, одно другому всё-таки мешает, — вдруг сказала Жанна, и глаза у неё блеснули. — Но я не вмешиваюсь.
Кристина взяла вилку и вонзила её в маринованный огурец.
— Да что вы все на брата накинулись? Он семью содержит. А эта, — она кивнула на Веру, — сидит дома за швейной машинкой, копейки приносит.
— Копейки, — повторила Вера. — Кристина, ты год живёшь в моём доме и ни разу не заплатила ни за свет, ни за воду, ни за еду.
— Ой, смотрите, — Кристина закатила глаза. — «В моём доме». Вот оно как заговорило. Андрей, слышишь?
— Верочка, — сказал Андрей. Голос его стал мягким и опасным. Тем самым, каким он говорил, когда хотел, чтобы жена замолчала. — Не при людях. Давай потом поговорим.
— Давай, — согласилась Вера. — Только сначала подам главное блюдо.
Она вернулась на кухню. Достала утку, золотую, блестящую, пахнущую яблоками и тимьяном. Переложила на большое овальное блюдо, которое Андрей называл «бабкиным, дурацким». Это блюдо ей действительно досталось от бабушки Таисьи.
Потом Вера открыла кармашек фартука, достала связку из четырёх ключей, потёртых, на кольце с красным брелком в виде петушка. И положила их на утиную грудку, прямо поверх хрустящей корочки.
Потом достала из бумажной папки сложенную квитанцию, расправила её и положила рядом.
Она подняла блюдо обеими руками и пошла в комнату.
Сначала на неё никто не смотрел. Ольга что-то рассказывала Жанне про свою соседку, Андрей смеялся над какой-то шуткой Геннадия. А потом Кристина подняла глаза и перестала жевать.
— Это что? — спросила она.
Вера поставила блюдо на середину стола. Ровно, аккуратно, чтобы ничего не упало.
— Утка, — сказала она. — С яблоками. Как вы любите, Ольга Степановна.
Ольга уставилась на блюдо.
— А это что на ней лежит?
— Это старые ключи, — спокойно сказала Вера. — От моей квартиры. Сегодня в одиннадцать утра я поменяла замки. А это, — она тронула пальцем бумагу, — квитанция об уплате налога на недвижимость за прошлый год. Видите? Плательщик и собственник: Корнеева Вера Николаевна. Это я. Квартира куплена мной за четыре года до свадьбы. На деньги от продажи бабушкиного дома в Ельниках и на мои собственные сбережения. Ни Андрей, ни кто-либо другой в этой квартире доли не имеет.
Стало очень тихо. Слышно было, как за окном хлопнула дверца машины.
— Вера, ты что делаешь? — спросил Андрей. Он вдруг стал бледным, и пятна пошли по шее.
— То, что давно должна была сделать.
— Это какая-то глупая шутка, — сказала Ольга, но голос у неё дрогнул. — Андрюша, скажи ей.
— Мам, подожди.
— Что подожди? Ты же сам говорил, что квартиру купил на свои! Ты говорил, что мои деньги на ремонт пошли!
— Мама, я тебе потом всё объясню!
— Что объяснишь? — Ольга медленно поднялась. Щёки у неё пошли красными пятнами. — Это правда? Вера, это правда?
— Ольга Степановна, ремонт здесь делала я, — сказала Вера негромко. — Все стены, пол, кухню, ванную. За свои деньги, до свадьбы. Андрей въехал сюда с двумя сумками и ноутбуком. Больше ничего у него не было.
— Ты врёшь!
— Вот документы. Можете посмотреть сами.
Она подвинула квитанцию и вторую бумагу, свидетельство о собственности, к краю стола. Ольга схватила листы, поднесла их к самым глазам, и руки у неё затряслись.
— Господи, — прошептала она. — Господи, Андрей.
— Мама, дай сюда!
— Нет, ты мне ответь! Ты мне в глаза посмотри!
Геннадий Павлович встал, неловко задев стул. Он взял с вешалки пиджак, который уже снимал, и начал его натягивать, глядя в сторону.
— Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — У меня жена дома ждёт.
— Геннадий, подожди, — сказал Андрей. — Это недоразумение.
— Андрей, мне это не нужно. Извините, Вера. Хозяйка, спасибо за приём.
— Не за что, Геннадий Павлович. Утку заверну вам с собой, если хотите.
— Нет, нет, что вы.
Он почти бежал к двери. Жанна не отстала. Она подхватила сумочку, поднялась, одёрнула платье.
— Кристина, мне тоже пора. У меня дела. Позвоню.
— Жанна! — крикнула Кристина. — Ты куда? Подожди!
— Потом, потом, — сказала Жанна уже из прихожей, и дверь за ней захлопнулась.
Вера не повернула головы. Она стояла у стола, сложив руки на фартуке.
— Теперь о вас, — сказала она. — Андрей, Ольга Степановна, Кристина. Вещи ваши собраны. В коробках на лоджии и в прихожей. Андрея и Кристины. Грузчики ждут у подъезда с машиной. Ехать вам недалеко, к Ольге Степановне, на вокзал. Я всё посчитала, вы к девяти будете на месте.
— Ты с ума сошла, — выговорила Кристина. — Сейчас? В праздник? Мама, она нас выгоняет прямо из-за стола!
— Вы год жили в моей квартире, — сказала Вера. — Ни разу не сказали спасибо. Занимали лучшую спальню. Обсуждали, как меня выжить. Я читала.
Кристина открыла рот и закрыла.
— Какая переписка? — спросил Андрей.
— Та, в которой Марина пишет вам сердечки. И где вы обсуждаете, как меня выжить из моего дома. Да, и ещё есть расписка. На девятьсот тысяч, Борису Генриховичу Рамазанову. Где вы обещаете отдать долг моей квартирой.
Андрей вскочил. Стул полетел назад.
— Ты рылась в моих вещах!
— Я искала договор на электричество, — сказала Вера. — И нашла вас.
— Значит, всё это время…
— Всё это время я резала хлеб тоньше, — сказала она. — Как просила ваша мама.
Ольга села. Просто опустилась на стул, будто ноги перестали её держать. Смотрела на сына, на листки у себя в руках, на утку, на ключи с красным петушком.
— Андрюша, — сказала она тихо. — Какая расписка?
— Мама, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю? Я ничего не думаю. Я спрашиваю. Какие девятьсот тысяч? Какой Борис?
— Мам, я потом, дома.
— У тебя нет дома, Андрей, — сказала Вера. — Есть дом у твоей мамы.
В дверь позвонили. Два раза, коротко, по-хозяйски. Вера пошла открывать. На пороге стояли двое мужчин в рабочих куртках, Паша и Сергей, с тележкой.
— Хозяйка, мы по заказу. Куда грузим?
— Лоджия и коридор. Коробки подписаны. Мужское, Андрей. Женское, Кристина. Всё.
Они прошли мимо неё в квартиру, мимо замершего за столом семейства. Один присвистнул, увидев утку с ключами, но тут же сделал серьёзное лицо.
Андрей рванулся к ним.
— Стойте! Никуда вы ничего не понесёте! Это мои вещи!
— Ваши, — спокойно сказал Паша. — Нам и сказали, ваши вещи, перевезти. Хозяйка заплатила. Вы с ней разбирайтесь.
— Вера! — Андрей повернулся к ней, и лицо у него стало другим, злым и незнакомым. — Ты что думаешь, это пройдёт? Я в суд подам! Я адвоката найму! Ты не имеешь права выставлять меня, я твой муж!
— Имею, Андрей. Квартира моя. Консультация у юриста была. Хочешь, дам телефон.
— Я тебя по судам затаскаю!
— Подавай.
— Я всё про тебя расскажу! Я всем расскажу, какая ты!
— Рассказывай, — сказала Вера. — Тебе есть кому.
Он сделал шаг к ней, и в этот момент Сергей, который был вдвое шире него, просто остановился между ними с коробкой в руках. Ничего не сказал. Андрей отступил.
И тут голос его сломался. Так бывает у людей, которые долго играли роль, а потом роль вдруг кончилась.
— Верочка, — сказал он, и в голосе вдруг была вся его прежняя мягкость. — Верочка, подожди. Ну давай поговорим. Ну куда я пойду? Ты же знаешь, у мамы однокомнатная, там втроём не повернуться. Я всё исправлю. Я долг отдам. Это ошибка была, глупая ошибка. Я Марину брошу, слышишь? Я никогда её не любил, это просто так.
— Андрей, — сказала Вера. — Не надо.
— Семь лет, Вера. Семь лет вместе. Ты не можешь вот так.
— Могу.
— Я тебя люблю.
Вера посмотрела на него долго, внимательно. На человека, который сидел сегодня за её столом и смеялся, когда его мать называла её приживалкой.
— Ты поддакивал, когда меня унижали, — сказала она. — Ты смеялся. Я слышала вчера, как ты шутил про меня с Кристиной. Нет, Андрей. Это не любовь.
— Да что ты как судья! — вдруг крикнула Кристина. Она вскочила, глаза у неё налились слезами. — Выгнала нас, как собак! Мы тебе ничего не сделали!
— Вы год жили в моём доме без единой копейки, — сказала Вера. — Вы меня ни разу не спросили, удобно ли мне. Ты заняла мою лучшую комнату. Ты называла меня глупой при мне же. Я терпела. Теперь я не хочу.
— Хамка!
— Кристина, возьми сумку. Паша вынесет остальное.
— Не вынесет! Мы никуда не поедем! Это мой дом тоже!
— Нет, — сказала Вера. — Не твой.
Ольга поднялась. Лицо у неё было серым, постаревшим. Она подошла к Вере и встала совсем близко, глядя снизу вверх, потому что Вера была выше.
— Ты, значит, всё это время молчала, — сказала она. — Знала и молчала. Глядела, как я тут при людях хозяйничаю.
— Да, Ольга Степановна.
— Ты, значит, хитрая.
— Нет. Я просто устала.
— Хитрая и злая. Я таких знаю. Такие тихие, а внутри змея.
— Как скажете.
— Я тебя прокляну, слышишь? Я всем расскажу, какая ты! Что человека из дома выгнала, старую женщину, в день рождения, прямо из-за праздничного стола!
— Расскажите, — кивнула Вера. — Только расскажите всё. Про ремонт тоже. Про то, куда пошли ваши накопления.
Она сказала это тихо, и Ольга замерла.
— Что значит, куда? — спросила она. — На ремонт пошли.
— На какой? — спросила Вера. — Вот на этот? Я вам сказала. Здесь всё сделано до Андрея.
— Тогда куда?
Вера посмотрела на Андрея. Тот отвернулся к окну. Плечи у него опустились.
— Спросите у сына, — сказала Вера.
— Андрюша, — Ольга медленно повернулась. — Андрей. Где мои деньги?
— Мама, не сейчас.
— Где мои деньги, сорок лет, по рублю? Я тебе всё отдала! Ты сказал, вложишь, и будет нам с тобой на старость!
— Мама, я их верну!
Ольга задохнулась. Взялась за грудь, села на тот же стул. Кристина кинулась к ней, зашептала что-то. А Паша с Сергеем уже выносили коробки. Они шли мимо, молча, с деловыми лицами, и жёлтые надписи на их боках мелькали в свете люстры: «Бананы. Не кантовать».
Через сорок минут всё было кончено. В прихожей остались только пальто Ольги и её сумка с пирожками, которые так и не достали. Андрей надевал куртку, не глядя на жену. Кристина что-то шипела в телефон. Ольга сидела на табурете, держалась за сердце и повторяла одно и то же:
— Куда мне теперь, куда мне теперь.
— К себе, — сказала Вера. — К вам, в хрущёвку. У вокзала. Там у вас две комнаты и кухня.
— Там тесно, — выговорила Ольга. — Там Андрюшина детская осталась. И моя спальня. Куда Кристину?
— В вашу спальню. Вы на диван.
— Я больная женщина!
— Ольга Степановна, давайте так. Если вам станет плохо, вызовите скорую. Я вам сейчас же дам телефон, он здесь, на тумбочке. Но жить вы здесь не будете.
Ольга глянула на неё снизу вверх. Что-то мелькнуло в её лице. Не злость, а что-то другое, старое, затаённое. Может быть, стыд. Или усталость от собственной лжи, которую она вдруг увидела со стороны.
Она встала. Взяла сумку. Дошла до двери и повернулась.
— Утку хоть заверни, — сказала она хрипло. — Всё равно пропадёт.
Вера молча завернула. Сложила в фольгу половину птицы, положила в пакет и протянула свекрови.
— Спасибо, — сказала Ольга, не глядя. Потом выпрямилась. — Ты ещё пожалеешь. Одна останешься.
— Может быть, — сказала Вера.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Новый, чуть тугой.
Вера прислонилась лбом к прохладной стене прихожей. Постояла. Из комнаты пахло уткой, яблоками и остывшим праздником. На столе осталась ровная горка неубранных тарелок. А на бабушкином блюде, где раньше лежала птица, поблёскивало жирное пятно, и больше ничего.
Она взяла ключи с красным петушком, которые Паша аккуратно положил на тумбочку перед уходом. Подержала в ладони. Потом убрала их в ящик.
Через три месяца, в середине января, Вера стояла в дверях своей мастерской и смотрела, как снег ложится на вывеску. Вывеска была небольшая, из тёмного дерева, с золотыми буквами: «Игла и лён. Пошив и ремонт».
Развод оформили быстро. Андрей не явился на первое заседание, на второе пришёл небритый, молчаливый, с пустыми руками. Расписку с Борисом Генриховичем он, как выяснилось, уже частично закрыл, продав свою машину. Остаток тянулся на нём, как тяжёлый мешок. Вера в это не вмешивалась. Подписала бумаги, получила свидетельство и вышла на улицу, где светило слабое зимнее солнце.
Мастерскую она открыла на первом этаже соседнего дома, в бывшей парикмахерской. Помещение было светлое, с большими окнами. Вера купила две новые машинки, раскроечный стол, повесила зеркало. Первыми клиентками стали соседки по подъезду, потом их знакомые, потом очереди. К Новому году к ней приходили за свадебными платьями, школьными костюмами, шторами для дач. Одна женщина привезла из другого района бабушкин свадебный костюм и расплакалась, когда Вера вернула ему форму.
Помощницу она взяла в декабре. Звали её Дина, двадцать три года, сирота, шила аккуратно и молчала в нужных местах. Вера платила ей честно и обедала с ней за одним столом.
А квартиру она переделала. Сняла со стен те обои, которые выбирала когда-то Кристина. Вернула лучшую спальню себе. Купила простую кровать, поставила цветы. Стала спать по ночам, и это было непривычное счастье.
Что слышно про бывших родственников, Вера не спрашивала. Но город у них небольшой, и новости доходили сами.
От Тамары, у которой она всё ещё покупала овощи, пришло:
— Слушай, твоя Кристина квартирантов ищет. Представляешь? В Ольгиной хрущёвке сдаёт кладовку. Метров шесть, без окна. Пишет в объявлении «уютная комната для одиноких». Студентке одной предложила, та посмотрела и убежала.
— Бог с ней, Тамара.
— Да я не про то. Просто смешно.
От Дины, которая жила на соседней улице:
— Вера Николаевна, а Андрей Викторович ваш сторожем на автостоянке устроился, возле вокзала. Я иду утром, а он в будке сидит, в куртке. Заметил меня и отвернулся.
— Ну и пусть сидит, — сказала Вера. Но потом долго стояла у окна мастерской и смотрела на снег.
А от пожилой соседки Ольги, которая заходила подшить длинное пальто, пришло самое длинное:
— Знаете, Вера, мне, конечно, неудобно. Но вы не обижайтесь. Ольга Степановна нашему двору про вас рассказывает каждый день. Говорит, коварная невестка. Что выгнала их из-за праздничного стола, при гостях, прямо с уткой. Что ключи на птицу положила, как на похоронах.
— Как на похоронах, — повторила Вера.
— Ну да, так она говорит. Люди слушают. Кто-то кивает, кто-то нет. Я лично думаю, что дыма без огня не бывает. Но и не всё так просто, правда? Она ведь про деньги свои молчит. Про те самые, на ремонт. Я спрашиваю, а она в сторону смотрит.
— Вот как, — сказала Вера.
— Вы только не обижайтесь, милая. Я просто думаю, что правда где-то посередине.
В тот же день, ближе к вечеру, когда Дина ушла домой и в мастерской остался один жёлтый свет над столом, в дверь тихо постучали. Вера подняла голову.
На пороге стояла Ольга Степановна.
Она сильно изменилась за три месяца. Постарела, осунулась, платок на голове сидел криво. Старое пальто висело на ней, как на вешалке. В руках она держала потёртую сумку, прижимая её к себе обеими руками.
— Можно? — спросила она.
— Заходите, Ольга Степановна.
Свекровь вошла, огляделась. Посмотрела на машинки, на манекен с недошитым платьем, на аккуратные ряды ниток на стене.
— Красиво тут у тебя, — сказала она неохотно.
— Спасибо.
— Я ненадолго. Шла мимо. Решила зайти.
— Вокзал в другой стороне, Ольга Степановна.
— Ну, не мимо. — Она переступила с ноги на ногу. — Я к тебе по делу.
— Слушаю.
Ольга села на стул у окна, не снимая пальто. Поставила сумку на колени. Долго молчала. Потом сказала, не поднимая глаз:
— Андрей дома не ночует. Говорит, на стоянке работает. А сам приходит под утро, глаза красные. Кристина с утра до ночи на телефоне, чего-то ищет. Квартирантов, а их нет. Я у них на кухне как лишняя. Мне в собственном доме места не стало.
— Ольга Степановна, зачем вы мне это рассказываете?
— Затем, что ты ту бумагу видела. Расписку. — Она подняла глаза. Они были совсем другие, чем в тот вечер, без злости, одни усталые, воспалённые. — Ты ведь знаешь больше меня. Я хочу, чтобы ты мне сказала. Куда он дел мои деньги?
Вера молчала. Сняла очки, положила на стол.
— А вы уверены, что хотите знать? — спросила она.
— Не знаю, — сказала Ольга. — Я как раз хочу понять, хочу или нет.
— Он вас не спросит, Ольга Степановна. Он сам вам не скажет.
— Не скажет. Три месяца спрашиваю, он уходит. А ты скажешь?
— А вы мне поверите?
Ольга долго смотрела на неё. Потом покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Наверное, не поверю. Но слышать мне нужно от кого-то.
Вера встала. Подошла к шкафу у стены, открыла нижний ящик. Достала сложенный вчетверо листок в клетку, который хранила все эти недели, не зная зачем.
— Здесь его почерк, — сказала она. — Его подпись и дата. Хотите прочесть?
Ольга протянула руку. И не взяла.
— А если прочту, ты меня потом пустишь к себе? — спросила она вдруг тихо. — В гости, хоть раз? Просто чаю выпить?
Вера держала листок на весу между ними.
— А вы придёте? — спросила она. — Если я скажу «нет»?
— Не знаю, — сказала Ольга. — Не знаю, Верочка.
За окном шёл снег. Где-то в глубине мастерской тихо тикали часы. А листок в клетку всё так же висел в воздухе между двумя женщинами, и никто из них не решался взять его первой.
