Деньги лежали на кухонном столе, между солонкой и вчерашней газетой, которой она накрывала хлеб. Тысячные, веером, не пересчитанные.
— Сорок одна, — сказал Денис. — Мам, ты куртку хоть сними.
Куртку она не сняла. Стояла в дверях, один ботинок расстёгнут, второй ещё на ноге.
— Это откуда?
— С клуба. Переводом пришло, я снял, чтоб ты живьём посмотрела. — Он подвинул стул, сел, вытянул ноги. — Есть вложение, оно работает. Вот это — за первый месяц.
— Какого клуба.
— Закрытого. По приглашению туда, не с улицы.
— Кому ты деньги отдавал. Не куда. Кому.
— Руслану.
— Фамилия?
— Мам. — Денис засмеялся. — Он наставник мой. Мы в «Восходе» собираемся, зал на втором этаже. Люди приличные все. Я в августе сто восемьдесят внёс — вот тебе результат.
Сто восемьдесят он копил на своё жильё, три года, с шестидесяти двух зарплаты. Валентина села на табуретку у двери, в куртке, и стала смотреть на его руки. Руки хорошие, в заусенцах, ноготь на большом синий с августа — прижал крышкой щитовой.
— Верни туда, откуда взял. И не ходи больше.
— Ты хоть спроси сначала, как там всё устроено.
— Не надо мне устройство.
Двенадцать лет назад на рынке к ней подошла Люба с соседнего ряда, колготками торговала. Тоже сказала — клуб. Потребительский. И слово «наставник» сказала, и что берут не всех. Валентина тогда была ИП, восемь лет бельём, своя точка и две наёмные девочки. Отдала триста тысяч, из них сто двадцать — товарные, взятые под реализацию. Два месяца платили исправно. Потом Люба уехала к дочери в Тюмень, а мужчина, которому носили конверты, перестал появляться в кабинете над мясным павильоном. Заявление она писать не пошла: в коридоре ей сказали, что расписок нет, договоров нет, и говорить, стало быть, не о чем. Расписок действительно не было. Долг она гасила полтора года, точку закрыла, ИП закрыла. Мужу сказала, что не пошло дело. Мужа через три года не стало. Денису было тогда пятнадцать, и он до сих пор считает, что мать просто не умела торговать.
Ей пятьдесят шесть. Одиннадцать лет на «Стройбазе» на Лесной, комплектовщица: накладная, сканер, паллеты, крепёж по артикулам. Смена с восьми. Оклад сорок шесть, на руки выходит около сорока.
В сентябре в секторе ещё плюс восемнадцать, валенки лежат под лавкой с прошлой зимы и ждут своего.
— Валь, у тебя стяжка сороковая по накладной сколько? — крикнул Гриша из-за стеллажа.
— Двенадцать упаковок.
— А тут восемь.
— Значит, четыре с утренней ушли. Пиши недостачу, пусть сами разбираются.
— Разберутся они, ага. — Гриша подкатил паллету, вытер лоб рукавом. — Я твоего в «Восходе» видел, в четверг. Я ж тоже в клубе, второй месяц. Шестьдесят три тыщи мне капнуло, я жене даже не сказал, пусть полежат. Вот тебе и склад, Валя.
Она добила паллету до конца, шестнадцать позиций, и только потом спросила:
— Много там народу?
— Человек тридцать. Люди нормальные, не шарага какая.
В обед она съела два бутерброда с котлетой и посчитала: сорок одна тысяча, которая лежит у неё на столе, — это её месяц и ещё смена сверху. А Гришины шестьдесят три — это месяц и три недели.
За свет в сентябре и в октябре Денис отдал сам, не напоминая. И за газ отдал.
В октябре она попробовала второй раз, в коридоре, когда он обувался.
— Ты просто не разбираешься, — сказал он, завязывая шнурок. — Это другое. Там не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Что всё жульё. Тебе лишь бы по-старому: оклад, аванс и валенки. Я так не хочу.
В середине ноября он пришёл с работы рано, вымытый, в рубашке.
— В шесть поехали. Я тебя записал.
— Куда.
— В «Восход». Мам, я хочу, чтоб ты вошла первой линией. Под меня. Тебе так выгоднее всех, ты понимаешь? Я не для себя это делаю.
У него горели уши, как в девятом классе, когда он привёз второе место по городу. Она поехала. Хотела посмотреть в лицо этому Руслану.
Конференц-зал на втором этаже, тридцать стульев, на всех сидят. Два термопота, пакетики чая в вазочке, печенье в целлофане. Экран, на экране столбики. Пахло освежителем и мокрыми куртками, потому что на улице сыпало.
В третьем ряду сидели Люда Ткачёва и Ира, обе с рынка, обе её знают двадцать лет. Ира помахала рукой и одними губами спросила: «И ты?»
Руслан оказался невысокий, в свитере под горло, лет тридцати с небольшим. Говорил тихо, без «друзей» и без «уважаемых».
— Я пришёл в это в тридцать один год, — сказал он. — До этого работал в автосалоне на Кирова, продавал чужие машины. У меня «Камри» в кредите, я не скрываю. Свои деньги я вложил все.
Мужчина в первом ряду спросил, можно ли вносить частями. Женщина сзади — можно ли за сестру, сестра в другом городе.
Валентина встала.
— Можно я спрошу?
— Конечно. — Руслан повернулся к ней всем телом. — Вы мама Дениса? Валентина Сергеевна?
— Да. Вы говорите — посчитал. А деньги, которые вы людям отдаёте, они чьи? Вот Грише моему шестьдесят три пришло. Их кто заработал?
— Доход распределяется от оборота, там есть закупочная часть…
— Я двенадцать лет назад отдала триста тысяч, — сказала она в зал. — На рынке. Там тоже был наставник и тоже говорили — не для всех. Осталась с долгом на полтора года и без точки. Люда, ты помнишь, ты рядом со мной стояла.
Стало тихо, только не так, как ей было нужно. Тихо стало неловко — за неё.
— Мам, — сказал Денис сзади. Одно слово, очень спокойно.
— Валентина Сергеевна, я вас понимаю, — сказал Руслан. — У моей матери в девяносто восьмом забрали. Никто никого не тянет. Хотите — сидите, слушайте. Не хотите — за руку не держим.
Кто-то из четвёртого ряда сказал: «Женщина, ну не мешайте же». Без злобы сказал.
К ней подошли двое с бейджиками, парень и девушка, вежливые до противного. Взяли под руку, как на похоронах.
— Пойдёмте, я вам чай налью в холле, там тише.
Она пошла и не вырывалась. В холле стоял третий термопот. Девушка налила чай в пластиковый стакан, подержала, пока он не остыл, и спросила, в какую сторону ей ехать и не вызвать ли такси. Денис вышел через сорок минут, прошёл мимо до лестницы и обернулся уже там.
— Сама доедешь?
Доехала сама, на восьмом. Хуже всего было то, что никто ей не хамил.
Три дня он с ней не разговаривал. На четвёртый пришёл на кухню, когда она резала капусту.
— Давай спокойно. У тебя сколько отложено?
— Тебе зачем.
— Двести четырнадцать. Ты сама в мае говорила.
— На окна. Три окна — сто девяносто, с установкой все двести. От подоконника дует, ты сам зимой ругаешься.
— Окна, — повторил он. — Мам, это по три-четыре тысячи десять лет. Вся твоя жизнь вот в этих двухстах четырнадцати лежит, а у меня за три месяца сто двадцать пришло.
— Не дам.
— Я не прошу отдать. Я прошу вложить.
— Не дам.
Он побарабанил пальцами по столу.
— Тогда второе. Я беру четыреста тысяч, двадцать восемь процентов. По моей зарплате на такую сумму нужен поручитель.
Она положила нож.
— Ты знаешь, что такое поручитель?
— Формальность.
— Формальность — это когда ты не платишь, банк идёт в суд и требует с меня как с тебя, потому что ответственность там солидарная. Потом приходит исполнительный лист на склад, и с моих сорока шести снимают до половины, пока не закроется. Я была должником, Денис. Я знаю, как это делается. Нет.
Вот тут он и сказал. Не крикнул, наоборот — тихо, и почти жалеючи, как говорят с человеком, которого уже не переделать:
— Ты нищая, потому что боишься.
И добавил:
— Одиннадцать лет паллеты таскаешь. В валенках. И меня туда же тянешь.
Кредит он взял сам, в другом банке, сразу после праздников. Четыреста, двадцать восемь процентов, пять лет, платёж двенадцать четыреста. Сказал за завтраком, между кашей и чаем.
Двенадцатого января он написал заявление, отработал две недели и забрал трудовую.
— Свободный график теперь. На клуб надо целиком, иначе не растёшь.
Съехал тридцатого. Взял ноутбук, сумку с одеждой, зарядки, кружку с надписью «Лучший электрик», зимние ботинки и бритву. Оставил гантели в углу, коробку с отцовским инструментом — там ключи, ножовка, уровень — и робу на крючке за дверью. Синюю, со светоотражающими полосами на рукавах и по спине, с прожжённым краем левого кармана.
— Робу возьми.
— Зачем она мне теперь.
Однушку он снял в Заречном, двадцать три плюс коммуналка.
Январь она вытянула обогревателем, две с половиной киловатта, он стоял у окна в большой комнате. Счёт за свет пришёл четыре двести. Отпуск в феврале она перенесла на неопределённое: отпускные — это тридцать с чем-то, а тридцать с чем-то теперь были не поездка к сестре, а просто жить.
Тамара Ильинична с площадки поймала её в конце января.
— Валь, у меня родня дальняя, девочка на курсы приезжает, на полгода. Тихая, не курит. Четырнадцать даёт за комнату, больше в нашем доме никто не даст.
— Комнату не сдаю. Она занята.
— Кем занята-то?
Валентина открыла дверь и вошла.
Даша позвонила в феврале, коротко.
— Валентина Сергеевна, я не про него. Я чтоб вы меня больше не искали. Я ушла. Он хороший, просто я в субботу спать хочу, а не в зал ездить.
Больше не звонила и не появлялась.
В феврале он взял три микрозайма в «Деньгах рядом» у рынка и ещё онлайн — двадцать, двадцать, двадцать одна. На взносы, когда не хватало к сроку. В марте позвонил сам, деловито, без вызова:
— Я посчитал: шестьсот сорок уже внесено. Свои, кредит и вот эти маленькие. Мам, к лету я в плюсе.
Через неделю он продал «Короллу». Двести восемьдесят пять, с рук, за один день, машина была на нём, он её и продал. Деньги ушли туда же.
Выплаты кончились не сразу. Сначала задержали на неделю — сказали, техническая пауза. Потом пришла половина. Потом объяснили про смену платёжного контура. Личный кабинет ещё открывался, и цифры в нём росли, а потом перестал открываться совсем. Руслан переехал в областной центр и звонить не прекратил.
Сумка клетчатая, на молнии, с рынка, брала за сто восемьдесят рублей. В сумке кастрюля с борщом, обёрнутая в два пакета и полотенце, котлеты в контейнере, банка огурцов, полбатона, три яблока. Восьмой автобус до вокзала, потом двадцать второй до Заречного — сорок минут, если без пробок. В подъезде домофон. Квартира сорок один.
— Это я.
Трубка помолчала.
— Мам, не надо возить. У меня всё есть.
— Открой, я поставлю и уйду.
Домофон отключился.
Она поднялась на второй, позвонила в тридцать восьмую. Открыла женщина в халате, с полотенцем на голове.
— Опять вы. Ставьте в коридор, я передам.
— Скажите, там борщ. Пусть в холодильник сразу.
— Скажу. — Женщина посмотрела на неё и добавила: — Он дома, вы не думайте. Дома он.
Кастрюлю из прошлого раза она вынесла немытую, в пакете. Валентина везла её обратно на двух автобусах, на коленях.
Из семи поездок трижды он не открыл вообще. Один раз вышел на площадку, взял пакет, сказал спасибо, и они постояли полминуты.
— Худой ты.
— Нормальный я.
На телефон она кидала ему по тысяче, иногда по пятьсот, чтобы не отключили за минусом. Он не просил.
Надежда приехала в мае, привезла отросток герани в банке и просидела два часа. Надежде пятьдесят девять, она в цветочном киоске у автостанции.
— А я ему говорю: Дениска, мать пожалей. А он мне — тётя Надя, вы не в теме. Так и сказал, не в теме. — Надежда отпила чай. — Ты ж расскажи ему, как сама-то попалась. Триста тысяч ведь, я тебе тогда пятьдесят одалживала, помню.
— Не расскажу.
— Валька-то опять на грабли, — сказала Надежда в сторону окна, где сушился укроп, будто пересказывала кому-то третьему. — Ну хоть комнату сдай. Четырнадцать же дают.
— Не сдаю.
— Упрямая ты. Всегда была.
На участке пахло изолентой и обедом. Семён Павлович вышел в коридор с журналом наряда, очки на верёвочке.
— Валентина Сергеевна, быстро только, у меня в двенадцать пуск.
— Денис уволился в январе.
— Знаю. Я подписывал.
— Он вернётся. Не сейчас. Место за ним подержите.
Семён Павлович снял очки.
— Место — не пальто, его на крючке не держат. Мне график закрывать, у меня две вакансии и людей нет, это правда. — Помолчал. — Шестой разряд у него был заслуженный, руки есть. Только я вам ничего не обещаю.
— Я не прошу обещать.
— Просите. — Сказал без грубости. — И вот что: пусть сам приходит, не через мать. Мне двадцать семь лет, которые через мать приходят, на участке не нужны.
Она сказала спасибо и до автобуса шла с таким чувством, будто сама себя выставила.
В мае он не отвечал. Тридцать один день: либо сброс, либо «абонент недоступен».
Двадцать шестого она поехала к Руслану. Адрес знала от Гриши: тот в курилке сказал, что Руслан по субботам приезжает к жене, дом за автосервисом на Кирова, с синими балконами. Она стояла у третьего подъезда с двух до половины четвёртого. Вышла молодая женщина с коляской, в спортивных штанах.
— Вы к кому?
— Вы жена Руслана?
— Да.
— Ваш муж моего сына раздел. Шестьсот сорок тысяч. Машину продал, кредит взял, живёт на полу в Заречном. А вы с коляской гуляете.
— Мой муж отдал миллион с лишним. Своих. Мы живём у моей матери, коляска эта с «Авито». Вам легче стало?
Валентина сказала после этого ещё кое-что, уже совсем лишнее, про то, что таким, как они, детей рожать бы не надо. Женщина не ответила, развернула коляску и пошла в другую сторону двора.
Дома Валентина вымыла плиту и все решётки. Никому про тот двор не рассказывала. Хорошего там не было ничего.
Двадцать восьмого июня, в двенадцатом часу, позвонили в дверь. Духота стояла с обеда, окна открыты, во дворе гоняли на мопеде.
Он стоял на площадке с той же сумкой, с которой уезжал, и с ботинками в руке.
— Мам, поесть есть? Я с двух ничего не ел.
— Есть.
Он прошёл на кухню, сел на своё место у окна. Она поставила вчерашний гороховый и нарезала хлеб. Он ел быстро.
— Квартиру сдал. За июль нечем платить.
— Понятно.
— Можно я пару недель? Я на квартиру больше не тяну.
— Живи.
Он отодвинул тарелку, достал телефон и стал говорить цифрами — тем же голосом, каким раньше говорил про рост.
— Банк: брал четыреста, платёж был двенадцать четыреста. Две просрочки, пени, сделали реструктуризацию — теперь четырнадцать шестьсот и тянуть ещё четыре года с лишним. Маленькие: три, основного шестьдесят одна. Их я всё время продлевал, только проценты отдавал, там ноль восемь в день набегает.
— Что душит первым?
— Маленькие. Звонят с восьми утра каждый день. Банк хоть ждёт.
Она встала, зачем-то переставила солонку с холодильника на стол и села обратно.
— Слушай. Маленькие я закрою. Шестьдесят одну с процентами, из моих двухсот четырнадцати.
— Мам…
— Не перебивай. Банк — твой. Четырнадцать шестьсот каждый месяц сам. Я не притронусь, даже если просить будешь. Живёшь в своей комнате. Свет и вода с августа пополам, в общий кошелёк. Еда моя, но мясо раз в неделю покупаешь ты. И в июле идёшь к Семёну Павловичу. Сам, я туда больше не пойду.
— Ты к нему ходила?
— В апреле. Он сказал — пусть сам приходит, не через мать.
Денис помолчал, вертя солонку.
— Почему маленькие, а не банк? Банк же больше.
— Потому что там долг растёт быстрее и с тебя не слезут. — Она поправила газету на хлебе. — Двенадцать лет назад я отдала триста тысяч. На рынке. Клуб, наставник, не для всех — всё то же самое. Полтора года потом платила и точку закрыла. Я тебе не говорила, потому что стыдно было. А потом ты вырос, и стало поздно.
Он поставил солонку на место и посмотрел в окно, где гоняли на мопеде.
— Постели мне. У меня в комнате белья нет.
Про триста тысяч он не сказал ничего. Ни тогда, ни на другой день.
В июле он ходил на участок дважды. В первый раз Семён Павлович был на пуске. Во второй взял — на август, наладчиком без разряда, на пятьдесят четыре вместо шестидесяти двух, с пересдачей через полгода.
— Людей нет, это правда, — сказал он Денису. — Гонору у тебя стало меньше, это тоже правда. Спецовка своя?
— Своя.
В первое воскресенье июля Валентина сняла с вклада и пошла в конторку у рынка. Девушка в окне посчитала и сказала ровно, как расписание читают: основной долг, проценты по ставке, пени, всё вместе шестьдесят восемь восемьсот, и что сверх законного потолка им начислять и не дали бы, только потолок этот вырабатывается быстро. Онлайновые Валентина заплатила в отделении по реквизитам, квитанции сложила в конверт от старых показаний счётчика и убрала в буфет.
Из двухсот четырнадцати осталось сто сорок пять с небольшим. На три окна надо сто девяносто. Значит, не в эту зиму.
Тамара Ильинична поймала её у лифта в конце июля, как раз когда Денис выносил мусор.
— Валь, а девочка-то моя сняла у людей на Победы. Я ж тебе четырнадцать предлагала.
— Помню.
Двадцатого августа Денис внёс четырнадцать шестьсот с получки и показал ей чек в приложении. Она посмотрела и сказала: ага.
Надежда узнала и высказалась по телефону: надо было закрывать весь долг сразу, раз деньги лежат, а так она сына только разбаловала и он теперь четыре года будет сидеть у неё на супе.
Один вечер в конце июня, когда он уже спал за стеной, Валентина поймала себя на том, что ей приятно. Не за него, а за то, что она оказалась права. Подняло и стало тепло. Потом было неловко, потому что радоваться тут нечему.
В ту же августовскую неделю он мыл руки под краном и спросил, не оборачиваясь:
— Мам. А ты откуда тогда знала?
— С рынка. Слова были те же.
— Ясно, — сказал он, вытер руки её полотенцем, а не своим, и ушёл в комнату.
Руслан звонит ему до сих пор. В четверг Денис вышел с телефоном на лестницу и вернулся через двадцать минут. Она не спросила.
Клетчатая сумка стоит в прихожей у трубы, сложенная пополам. Убрать бы её на антресоль, там место есть.
Обогреватель стоит в большой комнате у окна, там же, где в январе. От подоконника опять потянет, и ладно.
В субботу она встала в шесть, хотя не надо было. Сварила суп на три дня, сходила за хлебом.
Роба висела за дверью его комнаты на том же крючке, где он её оставил в январе. Синяя, полосы, прожжённый карман. Она год её не трогала, только в марте один раз сняла, чтобы протереть за крючком, и повесила обратно.
Валентина сняла робу, вывернула карманы — два дюбеля и автобусный билет, — и положила в машинку. Поставила тридцать градусов, без отжима, чтобы полосы не поехали.
Потом взяла со стола свой телефон и поставила будильник на полшестого. Он просил будить в полшестого, у него смена.
