— Мам, ты чего третий раз читаешь?
— Ищу, где я ошиблась.
— В чём?
— В сумме.
Люда повернула листок к дочери. Список на первый класс, шестнадцать пунктов, распечатан на школьном принтере, буквы бледные.
— Форма, сменка, физкультура, рюкзак. Сорок тысяч. Это без тетрадок.
— Сколько?
— Сорок, Насть. И это я ещё по-доброму считала.
Настя села напротив, подпёрла щёку. Двадцать девять лет, администратор в стоматологии на Волгоградке, а на материнской кухне сидела ровно так же, как в шестнадцать.
— У меня отложено восемнадцать, — Люда открыла в телефоне накопительный счёт, повернула экраном. — Вот. Восемнадцать двести.
— Я в пятницу получу.
— И у тебя ипотечный платёж двадцать восьмого.
— Мам.
— Что «мам»?
Молчали. За стеной у соседей работал телевизор, там что-то громко продавали.
Тимке было семь. Внук, вихор на макушке, который не брала никакая вода. Настя с его отцом развелись, когда мальчику было два. Алименты приходили — шесть тысяч семьсот с копейками, четверть от его официальной минималки, а сколько он получает на самом деле, никто не выяснял, потому что это стоит дороже, чем сами алименты.
Жили втроём в двушке в Кузьминках, доставшейся от Людиной матери. Люда в маленькой комнате, Настя с Тимкой в большой.
В среду позвонила Наталья из родительского комитета.
— Людмила Петровна, здравствуйте. Мы собираем на шторы и на кулер. Тысяча двести с человека.
— Занятия ещё не начались.
— Так шторы к первому сентября вешать. Классу же надо, чтобы прилично.
— Наталья, а без штор нельзя?
— Ну все же сдали.
Это «все же сдали» Люда слышала с восемьдесят второго года, когда собирали на макулатуру.
Рита позвонила девятнадцатого августа, вечером. Как всегда — без «привет, удобно говорить».
— Люд, я мимо твоей химчистки шла, тебя в будке нет. Ты живая?
— В отпуске я. Три дня осталось.
— Так я приеду! Гену запрягу, он до смены свободен. Ставь чайник.
Маргарита Свиридова, в девичестве Пронина. Десятый «А», шестьсот пятьдесят четвёртая школа, выпуск восемьдесят девятого. Дружили с первого класса — сорок семь лет, если считать честно.
Рита была из тех, у кого всё схвачено. То ли работает где-то, то ли помогает кому-то, то ли у неё племянница Ленка на оптовке в Люблино — точной конструкции Ритиной жизни Люда не понимала никогда. Но знала: нужны дешёвые обои — звони Рите.
Приехала с медовиком и заняла собой всю прихожую.
— Ой, а кто это у нас такой большой! Тимоша, ты меня помнишь? Не помнишь? И правильно.
Гена внёс за ней пакет с яблоками, поставил у порога.
— С дачи. Падалица, но крепкие.
И ушёл курить на лестницу.
Сели на кухне. Настя резала торт. Тимка утащил кусок и убежал к телевизору. Разговор пошёл по обычному кругу: давление, цены, потом про то, что раньше в магазинах хоть очередь была, зато знали за чем стоят.
— В школу, значит. В первый класс, — Рита прищурилась. — Люд, а помнишь семьдесят девятый? Ты в коричневом платье, фартук белый, гладиолусы выше головы. И портфель этот из кожзама, он потом весь пузырями пошёл.
— Помню.
— И мать твоя тебе всю голову бантами передавила.
— Она их с вечера накручивала. На тряпочки.
— Вот. А сейчас что? Сейчас — рюкзак ортопедический, — Рита произнесла это как диагноз. — Сколько уже потратили?
Люда помолчала.
— Тетради взяли. Обложки.
— Первое сентября через двенадцать дней!
— Знаю.
— Люд. — Рита отставила чашку. — Ты чего мнёшься? Денег нет?
На кухне стало тихо. Настя замерла с ножом.
Люда терпеть не могла этот момент. Когда тебя вслух, при дочери, при собственной клеёнке ставят в положение бедной родственницы.
— Есть у меня деньги. Не резиновые только.
— Всё! — Рита хлопнула ладонью по столу, подпрыгнула сахарница. — Я всё беру на себя.
— В каком смысле?
— В прямом. Я твоего Тимошку в школу соберу. У меня Ленка на оптовке, у меня в «Школьном базаре» девочки знакомые, у меня карта с баллами. Я тебе всё возьму по своим ценам. По закупке, Люд! Ты в магазине втридорога отдашь, а я то же самое привезу за копейки.
— Рит, неудобно…
— Что неудобно? Мы с тобой сорок семь лет знакомы. Мы в четвёртом классе одну котлету на двоих ели, ты забыла?
— Не помню, честно.
— А я помню. Ты мне полкотлеты отдала. Я такое не забываю.
Настя потом скажет: «Мам, я стояла и думала — вот же есть нормальные люди». Настя слышала весь разговор от начала до конца, и это потом окажется единственным, за что можно будет зацепиться. И окажется, что зацепиться за это нельзя.
Люда взяла телефон.
— Рит, давай я тебе сейчас переведу. Восемнадцать двести есть, остальное с получки.
— Убери телефон.
— Рит.
— Убери, я сказала. Ты мне сейчас переведёшь восемнадцать, а я потом перед тобой за каждую резинку отчитываться буду? Не надо мне такого. Потом сочтёмся, там копейки.
— Ну всё-таки…
— Люда! — Рита посмотрела строго, как смотрела в десятом классе, когда была старостой и вела тетрадку, кто сколько сдал на металлолом. — Ты меня обижаешь.
И Люда убрала телефон.
Она потом сто раз это прокрутит. Взрослая женщина, пятьдесят четыре года, двадцать шесть лет в ателье при химчистке, всё про жизнь понимает. А телефон убрала. Потому что «ты меня обижаешь» — это такое, против чего у их поколения прививки нет.
Дальше было двенадцать дней Ритиной бурной деятельности.
Она звонила каждый день. Иногда дважды.
— Люд, я нашла пиджачок! Синий, с заплатками на локтях. Он в нём будет как министр!
— А сколько…
— Не лезь. Я всё сама.
— Мне бы хоть примерно.
— Люда, ты мне доверяешь или нет?
Через день:
— Рюкзак взяла. Ортопедический, немецкая марка, спинка жёсткая. Люд, спина у ребёнка одна. Ты этих детей видела, которые потом идут, как вопросительный знак?
— Может, попроще?
— Попроще — это потом по врачам. Не лезь.
Ещё через день:
— Я сегодня в Люблино три часа отстояла. Три часа, Люд! Гена на парковке весь извёлся, ему на смену.
— Рит, ну зачем ты так убиваешься.
— Я привыкла так. Я если делаю — то по-человечески.
Люда клала трубку и чувствовала себя счастливой и виноватой одновременно. Счастливой — потому что впервые за много лет с неё кто-то снял тяжесть. Виноватой — потому что человек мотается по жаре, а она сидит и подшивает брюки Тамаре Ивановне из тридцать второго дома.
— Насть, я думаю, тысяч в двадцать пять уложимся, — рассуждала она вечером. — Ну в тридцать, если по-плохому. У Валентины на работе перехвачу до аванса.
— Она же сказала — по закупке.
— Ну да. По закупке.
Двадцать девятого августа Рита привезла два огромных пакета. Гена волок третий.
— Тимоша! Иди сюда, будем тебя одевать!
Хороший был вечер. Один из лучших за то лето.
Тимку нарядили в белую рубашку, в жилет, в пиджак. Он стоял посреди комнаты, растопырив руки, красный от важности, и не знал, куда себя деть.
— Ну вылитый министр! — Рита отступила на шаг. — Настюх, снимай на телефон. Потом ему покажешь, когда женится.
— Бабуль, а он не жмёт?
— Не жмёт. Он так и должен сидеть.
— А я в нём буду как папа?
Все на секунду замолчали. Настя отвернулась к окну.
— Ты в нём будешь лучше, — сказала Люда.
Мерили туфли. Рита сама подтягивала лямки на рюкзаке, приговаривала: вот так, вот так, чтобы на поясницу шло. Пили чай. Рита рассказывала, как Нина Аркадьевна в семьдесят девятом поставила Люду в первую пару, потому что Люда была самая аккуратная.
— А меня в последнюю. Потому что языкастая.
— Ты и осталась.
— И осталась. И слава богу.
Люда смеялась и вытирала глаза. Уже в дверях всё-таки взяла телефон.
— Рит. Давай хоть восемнадцать переведу. Остальное в течение месяца.
Рита посмотрела на телефон. Потом мягко отвела Людину руку.
— Мы посчитаем. Потом. Убери.
Первое сентября выпало на вторник.
Тимка не спал с шести. В половине восьмого стоял в прихожей одетый, с рюкзаком на обеих лямках, и отказывался садиться, чтобы не помять пиджак.
— Бабуль, а меня спросят, как меня зовут?
— Спросят.
— А если я забуду?
— Тимош, ты своё имя семь лет не забывал.
— А вдруг сегодня.
Букет Рита тоже привезла — георгины, пять штук, бордовые, тяжёлые. Люда всю жизнь берёт цветы у Гали у метро и мельком подумала, что у Гали такие же. Мысль пролетела и не зацепилась.
На линейке микрофон фонил. Директор говорил про новую страницу. Одиннадцатиклассник нёс на плече первоклассницу с колокольчиком, и половина родителей снимала это, подняв телефоны над головой.
Люда стояла и плакала. Не рыдала, просто текло.
— Мам, ну ты чего.
— Пыльно.
— Мам.
— Я тебя такую же вела. У тебя банты были больше головы.
Домой шли пешком через дворы, несли обёртку от букета. Настя сказала:
— Надо Рите позвонить, спасибо сказать.
— Вечером позвоним. Заодно спрошу, сколько вышло.
Спрашивать не пришлось.
В без двадцати восемь, когда ели борщ и Тимка в пятый раз рассказывал, что Марина Сергеевна разрешила ему сидеть у окна, телефон звякнул.
Одноклассники. Группа «Наш 10 „А“, школа 654». Двадцать три человека. Там раз в год поздравляют с днём рождения и раз в три года кто-то пишет «девочки, а помните».
Рита выложила туда четыре фотографии экрана. И текст:
«Девочки, вот полюбуйтесь, как я подругу в школу собирала 🙂 Люд, я всё посчитала, там ниже. Итого 50 200. Не срочно, но до конца сентября хотелось бы, у меня платёж».
Люда положила ложку.
На фотографиях были Ритины заметки в телефоне. Список. По строчкам, с двоеточиями.
Пиджак — 6 900.
Брюки, 2 пары — 5 800.
Рубашки, 3 шт — 4 500.
Жилет — 2 300.
Рюкзак ортопедический (Германия) — 8 900.
Туфли сменные, натуральная кожа — 3 900.
Форма физ-ра + кроссовки — 5 600.
Канцелярия — 4 800.
Букет — 2 500.
Бензин, парковки, 3 дня разъездов — 5 000.
— Мам? Ты чего белая?
Люда молча повернула к ней телефон.
Настя читала долго. Дольше, чем нужно, чтобы прочитать десять строчек.
— Пятьдесят тысяч.
Подшить брюки — пятьсот рублей. Люда посчитала машинально и сама себе удивилась: сто пар.
Под записью уже пошли отметки «класс». «Ритуль, ты золото». «Вот это подруга!» Лариса Гущина написала: «Какой красивый мальчик!!!»
Двадцать три человека смотрели, как ей выставляют счёт.
Она вышла на лестницу — не хотела при Тимке. Рита взяла на втором гудке, на фоне громко смеялся телевизор.
— О, Люд! Понравилось, как я оформила? Я специально всё разложила, чтобы прозрачно.
— Рит. Пятьдесят тысяч.
— Ну да. А ты сколько думала?
— Тысяч двадцать пять. Ты говорила — по закупке.
— Люд, ты как с луны. Ты в магазины заходишь вообще? Ты видела, сколько сейчас один пиджак стоит?
— Ты сама предложила. Ты сказала: я всё беру на себя.
Пауза. Короткая.
— Взять на себя — это взять хлопоты, — сказала Рита медленно, как ребёнку. — Ноги, время, нервы. Я три дня по жаре моталась. Или ты рассчитывала, что я твоему внуку всё за свой счёт куплю?
Люда открыла рот и не нашла воздуха.
— Я тебе трижды предлагала перевести.
— Ты предлагала восемнадцать! Восемнадцать, Люда. Ты хотела, чтобы я на восемнадцать тысяч ребёнка в первый класс собрала? Я бы его в дешёвке нарядила, и он бы у тебя на линейке как оборванец стоял. Ты этого хотела?
— Я хотела, чтобы ты сказала цену.
— Так я говорю. Сейчас. Вот она.
За стеной у соседей включили дрель. Первого сентября, в девятом часу.
— Рит, а бензин почему пять тысяч?
— А Гена бесплатно ездит? Он из-за меня две смены потерял.
— А букет две с половиной? Я у Гали такие по сто пятьдесят беру.
— Люда. — Голос стал ровный и холодный. — Ты сейчас у меня каждую копейку выщипывать будешь? Я тебе от души, а ты как на базаре.
— Я спрашиваю просто.
— Не спрашивай. Мне неприятно.
И положила трубку.
Ночью Люда не спала. Перебирала по кругу: я не просила немецкий рюкзак, я говорила — попроще, я три раза предлагала перевести, Настя слышала.
А потом приходило второе, хуже первого. Он ходит в этом пиджаке. Он сегодня в этих туфлях в школу пошёл. Бирки срезаны, чеков нет, рюкзак уже об угол потёрся, потому что он его от восторга по асфальту волок.
Всё сношено, всё случилось.
Можно сколько угодно быть правой. Только на руках у тебя счастливый ребёнок в чужом пиджаке.
— Мам, а давай в суд, — сказала Настя утром.
— С чем? Договора нет. Расписки нет. Перевода нет. Слова одни.
— Так и у неё ничего нет!
— И у неё ничего. В этом и весь фокус. Она ко мне ничего не предъявит, и я к ней ничего. Просто она в группе первая написала.
Утром позвонила Светка Ермакова. Тоже из десятого «А», единственная, кто звонит не только по праздникам.
— Люд, я вчера чуть телефон не разбила! Она что, с ума сошла? Такое в общую группу!
— Свет…
— Нет, ты подожди. Я эти цены знаю, у меня дочь двоих собирает. Восемь девятьсот за рюкзак? Да я такой на маркетплейсе за три с копейками видела!
— Правда?
— Правда! Люд, ты не вздумай платить, слышишь? Ты ничего не подписывала.
Люда впервые за сутки выдохнула. Ей не деньги были нужны. Ей нужен был один человек, который вслух скажет: тебе не показалось.
Светка перезвонила через два дня. Голос другой, мягкий, обтекаемый.
— Люд… Я с Ритой поговорила.
— И?
— Ну… с группой она погорячилась, я ей сказала. Но ты пойми и её. Она реально три дня моталась. По жаре. У неё колено, ты знаешь? Она мне такое рассказала…
— Свет.
— И она же не себе брала. Ребёнку. Люд, ну надо как-то по-божески. Она первая к тебе с добром пошла, а теперь получается, ты её выставляешь.
— Я никого не выставляю.
— Ну ты же не платишь.
Позавчера человек кричал «не вздумай платить». Сегодня — «ну ты же не платишь». Два дня. Один разговор.
— Спасибо, Свет.
— Ты не обижайся!
— Я не обижаюсь.
Она правда не обижалась.
Хуже всего было с Настей.
— Мам, — сказала дочь на четвёртый день, глядя в стол. — Может, отдадим?
— Чем?
— Возьму рассрочку на год. Четыре двести в месяц. Потяну.
— Настя.
— Мам, я не могу, когда про нас так. Я в группу зашла, там Лариса написала: «некоторые не умеют быть благодарными». Не про нас прямо, но…
— Именно про нас.
— Ну вот. Давай просто отдадим, и всё закончится.
Люда посмотрела на дочь и увидела себя в двадцать девять. Такую же, которая лучше заплатит, чем будет ловить на себе взгляды.
— Насть. Если мы отдадим, чтобы отстали, ты будешь платить двенадцать месяцев. И каждый месяц вспоминать.
— А что делать?
— Пока не знаю. Но не так.
Через восемь дней Рита выложила в Одноклассниках фотографию маникюра. Подпись: «Наконец-то дошли руки до себя. Девочки, любите себя, никто за вас этого не сделает».
Через день — коробка с новым телефоном. «Долго собиралась, но я молодец».
Ещё через два — «забронировали Кисловодск на октябрь, санаторий, ура».
Люда смотрела на это в своей стеклянной будке между «Пятёрочкой» и точкой, где чинят телефоны. С иголкой в зубах, подшивая брюки Тамаре Ивановне.
— Люд, ты чего? — Тамара Ивановна заглянула в окошко. — На тебе лица нет.
— Заказов много.
Пятнадцатого сентября пришло в личные сообщения:
«Люд, привет. Ты как? Мне до конца месяца платёж закрывать. Скинь хоть половину пока, остальное потом. 50 200, напоминаю».
Ни «прости», ни «может, я перегнула». Ровный деловой тон. Как из банка.
А на следующий день в группе появилось:
«Девочки, вот скажите — почему в наше время добро делать стало опасно? Сделаешь человеку, а он потом от тебя прячется. Вопрос риторический, не отвечайте».
Восемь отметок «класс». Три «согласна».
Ни одного имени. Всем и так было понятно.
В воскресенье Люда собралась отпарить пиджак — воротник залоснился.
— Ба, у меня ластик сломался, я в карман положил, — Тимка полез сам и вытащил вместе с ластиком две фантика и мятую бумажку. — А это чего?
Чек.
«Школьный базар», торговый центр на Люблинской. Двадцать восьмое августа, 14:32.
Пиджак школьный — 2 890.
Брюки школьные, 2 шт — 2 400.
Рубашка белая, 3 шт — 1 800.
Жилет — 890.
Итого 7 980.
Люда села на пол в прихожей.
— Насть. Иди сюда.
Настя прочитала. Потом прочитала ещё раз.
— Она нам за это девятнадцать пятьсот выставила.
— Девятнадцать пятьсот, — подтвердила Люда.
Пошли в комнату, вытащили сменные туфли и отодрали стельку. Под стелькой был приклеен ценник, который никто не снял. Одна тысяча девятьсот девяносто девять.
— Три девятьсот, — сказала Настя таким голосом, что Тимка выглянул из кухни.
— Вы ругаетесь?
— Нет, солнце. Считаем.
В понедельник Люда отпросилась на два часа и поехала в тот самый «Школьный базар». Нашла на витрине точно такой рюкзак. Та же расцветка, та же жёсткая спинка, та же немецкая надпись на бирке.
Три тысячи четыреста девяносто.
— А в августе он дороже был? — спросила Люда.
— Нет, у нас цена с июля не менялась, — продавщица пожала плечами. — К сентябрю наоборот, десять процентов скидка была.
— Скидка.
— Ну да, по карте. Вам другие модели показать?
— Спасибо. Мне уже всё показали.
Она вышла и села на парапет у входа. Сидела минут двадцать. Мимо кто-то громко ругался в телефон, за углом визжали дети.
Вечером Люда села за кухонный стол со старым Настиным блокнотом.
По чеку — 7 980.
Туфли по ценнику — 1 999.
Рюкзак по магазинной цене — 3 490.
Физкультура с кроссовками: она обошла три отдела, честно вышло 3 900.
Канцелярию купила второй раз, для проверки, — 2 800.
Букет: Галя у метро сказала, что георгины у неё всё лето по сто пятьдесят. Пять штук — 750.
Двадцать тысяч девятьсот девятнадцать.
Люда подумала и приписала: «бензин, время, три дня — 3 800». Потому что человек всё-таки ездил. Потому что колено.
Получилось двадцать четыре семьсот девятнадцать. Она перевела двадцать пять тысяч. Восемнадцать двести своих и семь у Валентины до аванса.
— Мам, ты чего ей столько? — не поняла Настя. — Она с нас пятьдесят требовала!
— Я не ей. Я себе. Чтобы ночью не думать, что я жадная.
Потом впервые за много лет написала в группу.
«Девочки, здравствуйте. Рита выставила мне счёт при вас — значит, и я при вас отвечу.
Рита сама предложила собрать моего внука в школу. При моей дочери, за нашим столом. Я трижды предлагала перевести деньги вперёд — три раза был отказ, дословно: „потом сочтёмся, там копейки“.
Вот чек из „Школьного базара“ от 28 августа. Пиджак, двое брюк, три рубашки, жилет — 7 980. У Риты за это же — 19 500.
Вот ценник под стелькой туфель — 1 999. У Риты — 3 900.
Рюкзак в том же магазине сегодня стоит 3 490, цена с июля не менялась, продавец подтвердит. У Риты — 8 900.
Букет: георгины у Гали у метро по 150 рублей.
Честно вышло 20 919. Плюс 3 800 за бензин и время — это я добавила сама, никто не просил. Перевела 25 000. Больше я ничего не должна».
И приложила фотографии чека, ценника и витрины.
Группа молчала девятнадцать минут.
Потом Лариса Гущина написала: «Ой».
Потом Светка: «Люд, я не знала».
Потом Рита написала длинно, на восемь сообщений подряд. Что её оболгали. Что она никому больше в этой жизни не поможет. Что люди звери. Что у неё платёж и колено. Что Гена из-за них смены потерял. Что вот такое пошло поколение.
И вышла из группы.
И на этом всё закончилось.
Никто не написал «Рита, тебе не стыдно». Никто не встал и не хлопнул дверью. Через два дня Вера Сомова выложила фотографии внучки на самокате, и все дружно поставили «класс».
Только Ирина Кожевникова написала Люде в личку: «Люд, а скинь мне фото чека, пожалуйста. На всякий случай. Она мне тоже предлагала помочь, с плиткой».
В Кисловодск Рита съездила. Пятнадцать фотографий с терренкура, шляпа, минеральная вода в пластиковом стаканчике.
Люда посмотрела все пятнадцать. Ничего не почувствовала и удивилась этому больше, чем всему остальному.
В конце октября Тимка притащил из школы рисунок: три человека и что-то оранжевое.
— Это кто?
— Ты, мама и я. А это солнце. Марина Сергеевна сказала семью нарисовать.
— А почему я такая большая?
— Ты не большая. Ты первая.
Люда повесила рисунок на холодильник магнитом из Анапы.
— Ба, — Тимка уже уходил, но обернулся. — А мой рюкзак правда немецкий?
Люда посмотрела на потёртый угол, на лямку, на пятно от сока, которое не отстирывалось.
— Китайский, Тимош.
— А чего тётя Рита говорила, немецкий?
— Перепутала.
— Ну и ладно.
Через неделю Рита позвонила. Первый раз с сентября. Голос обычный, как будто ничего вообще не было.
— Люд, привет! Я кроссовки детские по закупке беру, Ленке партию завезли. Тимошке взять? У него тридцать второй?
Люда стояла у плиты. На конфорке шипел суп, крышка подпрыгивала.
— Нет, Рит.
— В смысле — нет? Люд, там реально дешевле, чем везде, я тебе честно…
— Нет.
Рита ещё что-то говорила про то, что она не злопамятная и что взрослые люди должны уметь через себя переступать.
Люда положила трубку. Открыла контакты, нашла «Рита Свиридова» и удалила.
Суп убежал.
— Ба! — заорал Тимка из комнаты. — У меня завтра техника чтения!
— Иду.
