Брата я позвала на дачу из-за сухой ветки. Всего-то: на старой антоновке верхний сук давно засох, торчал над крышей, при ветре поскрипывал и спать мешал. Сама я туда не полезу, здоровье не то, а Олег в молодости на любую яблоню взбирался без лишних слов, да и сейчас молодцом.
Олег младше меня на три года. Работает диспетчером на автобазе, оттого, видать, в голове у него и засела твердая мысль: весь свет только и ждет, когда он придет и наведет порядок.
Приехал он, привез ножовку в брезентовом чехле и складную пилу на длинной ручке, какой достают до самой макушки дерева.
Сад этот мы сажали вдвоем с мужем. Васю я потеряла давно, когда антоновка едва начала плодоносить. И с тех пор яблони напоминают мне о нем. Всю жизнь я проработала контролером, привыкла мерить, сверять, отбраковывать. И в саду у меня тот же устав: сухое убрать, слабое подвязать, а живое лишний раз не трогать.
Яблони у нас все именные, я их про себя так и зову. Васина антоновка, самая старая, посажена в тот год, когда мы въехали.
Он копал под нее яму, ругался на глину, а прижилась она лучше всех. У бани стоит грушовка, рядышком медовое, кислое-кислое, но Вася его любил пускать в компот. Каждое дерево я хорошо знаю. Для постороннего это просто деревья, а для меня живые создания с душой, и у каждого свой норов.
Олег приехал по первому же зову.
– Ну, показывай свою ветку, – попросил он и потер ладони, будто перед хорошей дракой.
Я показала.
И зачем-то повела его сначала вдоль всего ряда, похвастать, как смородина принялась. Тогда я еще не думала, чем это мне обернется.
Олег шел вдоль яблонь, задирал голову и все морщился, будто зашел в комнату, где месяц не мыли полы. У каждого дерева останавливался, качал головой, цедил сквозь зубы что-то про загущение.
— Запустила ты сад, Лиля, – выдал он наконец. – Ты глянь, что делается. Крона сама в себе растет, свету нет, воздуху нет. Тут все прореживать надо, а не ветку спиливать.
Я стояла и слушала. А сама вспоминала, как по осени с больной поясницей собирала падалицу ведрами. Как по весне разводила известь в старом ведре, белила стволы от солнечных ожогов, пачкала руки до локтя. Летом подвязывала ветки под яблоками, чтоб не отломились под тяжестью, подставляла рейки-подпорки.
А в засуху носила от бочки воду ведрами, чтоб корни не пересохли. Поясница потом до вечера не разгибалась…
Все это он оглядел за минуту и списал в брак разом, походя, как непринятую деталь.
– Вот эта сухая, – я показала на верхний сук. – Ее и спили. Про остальное забудь, сама разберусь.
– Да что ты понимаешь в обрезке, – он усмехнулся. – Ты ж всю жизнь по железкам, а тут живое.
От этих слов у меня загорелись уши, будто с мороза в тепло вошла.
– Олег, – проговорила я. – Я тебя позвала на сухую ветку. Вон ту. Остальное в моем саду будет расти, как и росло.
Он хмыкнул, отошел, задымил у забора, потом спилил сухую ветку и поставил пилу возле забора.
Обедали на веранде. За столом сидели мы с Олегом и моя соседка, наша общая знакомая Милана. Олег за столом разошелся. Он вообще при людях расцветает, ему бы аудиторию побольше, он и рад стараться.
– Ты Лилю мою не знаешь, – начал он, обращаясь к Милане. – Она ж контролер. У нее вся жизнь по линеечке. На заводе брак вылавливала, комар носа не подточит. А придешь к ней в сад, а там чистые джунгли!
Милана вежливо улыбнулась в тарелку. А я сидела и думала: а зачем я это, собственно, терплю?
Впрочем, смолчать, стерпеть было проще. Смолчать я умею с детства, за нас двоих всегда я и молчала. Бывало, он набедокурит, а мать спросит с меня же, куда, мол, старшая смотрела. Старшая, значит, и виноватая. Вот и привыкла не отсвечивать.
– Джунгли эти, Олег, – я посмотрела на него, – нам с Васей полный погреб яблок давала каждую осень. Да и ты не в накладе был, а? Помнишь, как ты ящиками яблоки увозил? А теперь мой сад, значит, джунгли.
– Ну вот, началось, – закатил глаза брат, – слушай, ну я же дело говорю! Ну надо же все-таки как-то…
– Олег, все! – отрезала я. – Ты ветку спилил, спасибо тебе за это. На остальное роток не разевай.
– Ладно уж, ладно, – пробурчал Олег, – только у тебя там еще пара веток подсыхать начинает, их тоже надо спилить. А дальше уж сама как знаешь. Хозяин барин.
– Хорошо, покажешь.
Олег не стал возражать, и остаток обеда прошел в молчании.
После обеда Милана, собираясь к себе, улучила минутку и придержала меня за рукав:
– Лиль, ты его к деревьям-то с оглядкой пускай. Мужик лихой, рука не дрогнет. Он мне прошлым летом весь малинник под ноль снес, я и рта раскрыть не успела. Помнишь?
Я кивнула. И впервые поймала себя на мысли: не оставлять его в саду одного, глаз не спускать. Поймала, и самой стыдно стало. Родной брат все-таки, не чужой человек с пилой.
А наутро мне надо было в поселок, за хлебом и за садовым варом, замазать спилы, как только брат уберет сохнущие ветки.
Утром я собралась. Олег как раз приладил стремянку под яблоню.
– Только сухое, Олег, – попросила я. – Больше ничего. Слышишь меня?
– Да иди уже, командирша, – отмахнулся он.
В магазине я взяла батон, а в хозяйственном отделе прикупила банку садового вара. С женщинами про рассаду поговорили, про то, что весна нынче поздняя, как бы цвет не застудило. А там и время прошло.
Вернулась, да так и встала на дороге, не дойдя до калитки.
Сада не было. То есть яблони стояли, но обработанные так, что не узнать. Под ногами лежали горы веток в молодой листве, живых, сочных, с завязью. Он не сухое снял. Он «омолодил» мне весь сад, разом, по-диспетчерски.
Такую обрезку делают ранней весной, пока сок не пошел, или уже под зиму. Но Олегу закон не писан…
Брат стоял на стремянке под Васиной антоновкой и допиливал последнюю толстую ветку.
Пила визгнула на высокой ноте, ветка ухнула вниз и легла к моим ногам, вздрогнув всей листвой. С нее осыпалась завязь, мелкая, с горошину, будущие яблоки, которых теперь не будет.
В глазах у меня защипало. Я подошла к стремянке и негромко велела:
– Слезай.
Олег глянул сверху, разгоряченный, довольный собой.
– О, вернулась! Ты погляди, красота какая, я тебе за одно утро весь сад облагородил, теперь заплодоносит…
– Слезай, я сказала.
Он спустился, и я протянула ладонь.
– Пилу дай.
– Лиль, ты чего это…
– Пилу.
Он отдал. Я взяла пилу и отнесла на веранду. Потом вернулась.
– Теперь слушай меня, диспетчер, – заговорила я. – В этом саду ты больше ничего не тронешь. Ничего, Олег. Ни живого, ни сухого. Захочешь помочь, будешь делать ровно то, что я скажу, и там, где я покажу. Все понятно?
Он дернулся возразить, но осекся. Никогда я с ним так не говорила, за всю жизнь ни разу.
– А сейчас бери мой вар, – я кивнула на пакет. – Будем твою красоту замазывать.
Весь тот день он ходил за мной по саду подручным. Я показывала спил, он накладывал вар, густо и ровно, как я велела. Я мерила глазом каждый рез, браковала, где он оставил задиры и рваную кору, гнала зачищать ножом заново.
С этих пор прошло несколько месяцев.
Сад мой стоит поредевший, притихший. Несколько яблонь пришлось убрать совсем, не отошли они после «омоложения», засохли уже по-настоящему, как та верхняя ветка, с которой все и завелось. Васина антоновка выпустила по весне слабые волчки, и выживет ли она, не скажет пока никто.
Я хожу за ней, поливаю под корень, притеняю от полуденного солнца. Может, отойдет. А может, и нет.
Олег на дачу ко мне больше ни ногой. Обиделся крепко, звонит родне, рассказывает, как сестра «из-за каких-то палок» родного брата с участка выгнала. Половина нашей родни ему верит и меня осуждает.
