Не придёт он, слышишь? Не придёт! – сказала она собаке

– Мам, ну некогда мне, правда! Давай в воскресенье, а?

И гудки.

Наталья ещё постояла посреди двора с телефоном у уха, как будто Артём мог передумать и вернуться в трубку. Потом сунула телефон в карман куртки и пошла к поленнице. Звонила она сама. Хотела сказать, что ночью выпал первый настоящий снег, что крышу над сараем надо бы глянуть, пока не завалило, и что давление опять скачет. Про давление, конечно, не сказала бы. Да и ничего не успела. Сын взял трубку на бегу, у него там что-то гремело и кто-то громко смеялся, и Наталья сразу поняла, что опять попала некстати.

Она всегда попадала некстати. Звонила утром – он ехал на работу. Звонила в обед – у него совещание. Звонила вечером – у него ребята, и он обещал перезвонить. Перезванивал он раз в месяц, в воскресенье, и разговаривал минут пять, торопливо и ласково, и рассказать ему, кажется, было нечего. В то воскресенье он тоже позвонил. На две минуты.

– Наташ! Как там твой?

Елена стояла у забора в старой мужниной куртке, с лопатой. Снег она чистила всегда первой на улице, ещё затемно, и всегда первой узнавала, у кого что.

– Хорошо, – Наталья бросила полено в ведро. – Работы много. Повысили его.

– Опять?

– Опять.

– Ну, молодец. Весь в мать.

Елена сказала это без насмешки, и Наталья даже улыбнулась. Хорошо, когда есть кому сказать, что у сына всё хорошо. Плохо, когда больше сказать нечего.

Артёму было тридцать, и двенадцать лет из них он прожил в Москве. Уехал учиться в восемнадцать, остался работать, снимал с другом квартиру, крошечную, Наталье в единственный её приезд постелили на раскладушке в кухне, между плитой и холодильником. Больше она не ездила. Не из-за раскладушки, конечно. Просто увидела, как сын, взрослый, чужой в своей московской куртке, весь вечер сидит в телефоне, и поняла, что мешает. А мешать Наталья не умела. Гордая была, вся в покойную мать. Сам Артём приезжал на три дня, когда получалось. Последний раз получилось позапрошлым летом.

С мужем Наталья развелась давно, сыну тогда было шесть. Муж уехал на север за длинным рублём, нашёл там и рубль, и новую жену и больше не вернулся. Наталья не плакала, во всяком случае при сыне. Вырастила, выучила, отправила. Теперь была на пенсии, жила одна в своём доме на тихой улице райцентра и ждала.

Если бы кто-нибудь спросил её, чего она ждёт, Наталья бы удивилась. Ничего она не ждёт. Живёт себе. Но телефон носила с собой везде, даже за дровами, даже в огород, и звук держала на полную громкость, чтобы не пропустить.

Через два дня давление подскочило до двухсот, и пришлось вызывать скорую. Молодой фельдшер померил, дал таблетку под язык, покачал головой и велел идти к своему врачу. Свой врач, усталая женщина в очках на цепочке, долго листала Натальину карточку и сказала:

– Курс уколов. Десять дней, в дневном стационаре. К девяти утра, не опаздывайте. И не спорьте со мной, Наталья Сергеевна.

Наталья и не спорила.

Районная больница стояла на горке, в конце главной улицы, за старыми тополями. Два этажа, жёлтые стены, широкое крыльцо с перилами, у стены пожарный щит. Скорые подъезжали с другой стороны, к приёмному, и от главного крыльца их было не видно. Эту больницу Наталья знала всю жизнь. Здесь она рожала Артёма, здесь лежала мать перед смертью, сюда она водила сына с ангиной и с разбитой коленкой. Ничего тут не менялось годами, разве что двери поставили новые, пластиковые, тяжёлые.

А в то утро у крыльца была собака.

Рыжая, средних размеров, немолодая уже, с седой мордой и одним ухом, которое не стояло, а свисало, как оторванный клапан у кармана. Она лежала на нижней ступеньке, головой к дверям, и всякий раз, когда двери открывались, вскидывалась, провожала глазами выходящего и снова опускала голову на лапы. Не скулила, не лаяла. Вскидывалась и ложилась. Наталья обошла её стороной. Собак она сторонилась. В детстве её укусил соседский кобель, не сильно, но запомнилось.

Вахтёр, пожилой, худой, с прокуренными пальцами, стоял у перил и грел руки в карманах. Наталья знала его в лицо, все звали его Петровичем, и она тоже.

– Чья это? – спросила она.

– Ничья теперь, – Петрович поморщился. – Деда одного. Григорий Ильич, из Покровки. Знаешь Покровку?

– Кто ж её не знает.

– Вот. Лежал у нас в ноябре, с лёгкими. Старый уже, один. А она к нему каждый день бегала. Семь километров по трассе. Утром прибежит, ляжет вот тут, и он к ней выходит, в куртке поверх больничного. Постоят, поговорят. Медсёстры его гоняли, а он всё равно выходил.

– А потом?

– А потом помер. В конце ноября. Кроме неё, к нему никто и не ходил. Ни разу. Я тут сижу, я знаю.

Наталья почему-то разозлилась. Не на Петровича и не на покойного деда, а неизвестно на кого.

– Ну а она чего тогда тут лежит?

– Ждёт. Соседи покровские её к себе забирали, на верёвку посадили. Перегрызла и ушла. В село больше не бегает, тут живёт. С кухни ей выносят, что останется. Ночует под крыльцом.

– Глупая, – сказала Наталья.

– Собака, – пожал плечами Петрович. – Какой с неё спрос.

Наталья поднялась по ступенькам, стараясь не опускать глаз, и уже в дверях почувствовала спиной, как собака вскинула голову. Вскинула – и легла.

В процедурном было тепло и пахло спиртом. Наталье сделали укол и велели полежать двадцать минут. Она лежала на кушетке под жёлтым пятном от старой протечки на потолке и думала, что вот её, Наталью, здесь никто не ждёт. И у крыльца никто не ляжет. И Артём не прибежит семь километров по трассе. Ему, правда, не семь, ему полторы тысячи. Подумала без злости, между делом.

– Не спите, женщина, – заглянула медсестра. – Можно вставать.

Наталья встала. Собака у крыльца вскинулась и легла.

Так прошли первые три дня. Наталья приходила к девяти, получала свой укол, лежала под пятном и уходила, а собака каждый раз была на месте. Утром лежала на нижней ступеньке, если не было ветра, или под крыльцом, если был. Её никто не гнал. Люди обходили её, кто-то гладил, кто-то шикал. Одна старушка с палочкой, которую Наталья часто встречала в очереди, каждый раз останавливалась и говорила ей одно и то же:

– Нету его, милая. Нету. Иди домой.

Собака не шла.

И Наталью это злило всё сильнее. Ну, лежит себе собака. Ну, ждёт. Это её собачье дело. А только всякий раз, когда Наталья выходила из тяжёлых пластиковых дверей и рыжая голова поднималась ей навстречу, внутри у неё что-то сжималось. Ей становилось стыдно, а чего стыдиться, она и сама не могла бы сказать.

На пятый день шёл мокрый снег, и Наталья, выйдя из больницы, остановилась на крыльце надеть капюшон. Собака подняла голову, проводила её глазами до перил, перевела их на дверь и снова уронила морду на лапы. Снег падал ей на спину и не таял, шерсть на загривке слиплась сосульками.

– Ну что ты лежишь? – сказала Наталья, сама не заметив, что говорит вслух. – Что ты тут лежишь, а?

Собака не шевельнулась.

– Не придёт он, слышишь? Не придёт!

Наталья крикнула это зло, на всю больничную горку. Какая-то женщина у ворот обернулась. Петрович за стеклом вахты поднял голову.

А Наталья вдруг услышала себя.

Она стояла на крыльце в мокром снегу, в старом пальто с капюшоном, и кричала на собаку то, чего никто никогда не крикнул ей. Не придёт. Не позвонит. Не приедет. Сколько ни лежи у двери, сколько ни носи телефон за дровами, сколько ни держи звук на полную громкость.

Она спустилась с крыльца и села на мокрую лавку под тополем. Ноги не держали. Сидела и не плакала даже, просто сидела, а телефон в кармане был тяжёлый, как кирпич.

Петрович вышел минут через десять. Постоял рядом, ничего не спросил, ушёл и вернулся со стаканом воды.

– На-ка. Таблетку, может, надо?

– Не надо.

Наталья выпила. Вода была тёплая и пахла хлоркой.

– Ты это… – Петрович забрал стакан и помялся. – Ты не на неё кричала-то.

– Знаю, – сказала Наталья.

Больше он ничего не сказал. И за это она была ему благодарна.

Домой Наталья шла медленно, и всю дорогу ей вспоминался щенок. Артёму тогда было восемь. Он принёс щенка в шапке, вот так же в декабре, мокрого, толстого, с белым пятном на груди. Стоял на пороге, прижимал шапку к животу, и глядел на мать во все глаза. У любой другой женщины от такого взгляда сердце бы разорвалось. А Наталья тогда работала на двух работах, приходила затемно, уходила затемно и думать могла только о том, как дотянуть до зарплаты.

– А кто за ним ходить будет? – спросила она. – Ты? В восемь лет? Его ж кормить надо, лечить, а у нас на себя не хватает. Неси обратно.

Артём отнёс. Вернулся без шапки, шапку оставил щенку, чтобы тому было тепло. И плакал в подушку, стараясь, чтобы мать не услышала. А она услышала. И не подошла. Устала очень и думала, что потом он поймёт.

Он, наверное, и понял. Он вообще всегда всё понимал, её Тёма. Понимал, что маме тяжело, что денег нет, что на море они не поедут. Понимал и не просил. А в восемнадцать уехал, и Наталья так и не узнала, понимает ли он, как тяжело ей теперь. Да и что тут понимать? Взрослый сын уехал жить свою жизнь. Так и положено. Так у всех. Только почему-то у всех – это у всех, а у тебя – это у тебя.

Курс уколов кончился в пятницу. Врач в очках на цепочке похвалила Натальино давление и велела показаться через месяц. Наталья сказала спасибо и вышла на крыльцо. Собака вскинула голову.

– Ну, – сказала Наталья, – всё. Больше не приду.

И пришла в понедельник.

Утром проснулась по привычке рано, сделала свои дела, вышла за калитку и пошла не в магазин, а на горку. Сказала себе, что давление померить. Медсестра в процедурном её узнала и померила, вышло сто тридцать на восемьдесят пять. Наталья вышла и села на лавку. Собака лежала на нижней ступеньке, в трёх шагах, и головы к ней не поворачивала. Двери открывались, выходили люди, кто с пакетом, кто с костылём, кто с ребёнком на руках, и собака вскидывалась на каждого. Наталья тоже вскидывалась, только не головой, а чем-то внутри. Так они и просидели около часа.

С того дня Наталья стала ходить к больнице каждое утро. Как объяснить это хотя бы себе, она не знала. Не жалела она эту собаку, нет. Жалость была бы понятна. Просто там, на лавке, рядом с рыжей дурой, которая ждала покойника, ей почему-то становилось легче. Тот, кто ждёт так же глупо, как ты, уже не совсем чужой.

Петрович к её приходам привык. Здоровался через стекло, иногда выходил подышать и садился рядом. Разговаривали они мало и о пустяках, о морозах, о том, что на рынке подорожала картошка, о том, что главврач новый, молодой, а толку пока не видно. Один раз Петрович сказал, что у него дочка в Сургуте, внуки уже большие, и что он на них в телефоне глядит каждое воскресенье.

– Хорошо, что в телефоне, – сказала Наталья.

– Хорошо, – согласился Петрович. – Раньше бы и так не поглядел.

Больше про дочку он не говорил, а Наталья не спрашивала.

Как-то раз Петрович вынес старый ватник, весь в пятнах мазута, и подстелил под крыльцо.

– С гаража принёс. Всё равно выкидывать.

– А завхоз?

– А завхоз не видит, – хмыкнул Петрович. – Завхоз дальше своего кабинета не ходит.

Собака обнюхала ватник, подумала и легла на него. Морду всё равно положила к дверям.

– Как её звать-то? – спросила Наталья.

– Белка. Дед так звал, за то, что рыжая.

– Белка, – повторила Наталья.

Собака повела вислым ухом, но головы не повернула.

– Не тебя ждёт, – сказал Петрович. – Не обижайся.

– Я и не обижаюсь. Я тоже не её жду.

Петрович покосился на неё, но спрашивать ничего не стал.

Через неделю Елена поймала её у калитки.

– Ты куда это каждый день с утра наряжаешься? – Елена прищурилась. – Уж не кавалера ли завела?

– Давление мерить хожу.

– Каждый день? – не поверила Елена.

– Каждый день.

– В больницу?

– В больницу, – Наталья застегнула пальто на верхнюю пуговицу.

– Наташ, – Елена опёрлась на забор, – мне девчонка из аптеки сказала, ты там на лавке с собакой сидишь. По часу. Это правда, что ли?

Наталья хотела огрызнуться, но вдруг представила, как это выглядит со стороны. Пенсионерка в пальто с капюшоном сидит на больничной лавке рядом с бездомной собакой. Каждое утро. По часу. И молчит.

– Правда, – сказала она.

– Ты теперь к собаке на свидания бегаешь?

– Бегаю.

Елена уставилась на неё, и Наталья вдруг засмеялась, сначала негромко, потом сильнее, до слёз. Елена сперва не поняла, потом тоже засмеялась. Так они и стояли по обе стороны забора и хохотали, две немолодые женщины, а мимо шёл соседский мальчишка с санками и оглядывался на них, как на сумасшедших.

– Ну, ты даёшь, – отдышалась Елена. – Артём-то звонил?

– На той неделе звонил. Две минуты. Всё хорошо у него.

– Ну и слава богу.

– Ну и слава богу, – повторила Наталья.

Новый год она встречала одна. Елена звала к себе, у неё собирались дети с внуками, шумно, весело. Наталья отказалась. Не из гордости. Боялась, что посреди веселья позвонит Артём, а она не услышит. Он позвонил в половине одиннадцатого вечера тридцать первого. В трубке гремела музыка и кто-то кричал: «Тёмыч, иди сюда!»

– Мам, с наступающим! Всё хорошо у тебя?

– Всё хорошо, сынок. А у тебя?

– Отлично! Мам, я тебя не слышу почти, тут шумно! Я завтра позвоню, ладно? Целую!

Завтра он не позвонил. Наталья и не ждала. То есть ждала, конечно, но не удивилась.

Ещё в последних числах декабря она зашла в хозяйственный за лампочками и вышла оттуда с поводком и ошейником. Зачем – объяснить себе не могла. Продавщица спросила, какой размер, Наталья показала руками, какая собака, продавщица сказала, что средний, и Наталья купила средний. Дома положила свёрток на полку в сенях и старалась лишний раз туда не заглядывать.

Первого января с утра было морозно и пусто, весь райцентр отсыпался после ночи. Наталья оделась потеплее и пошла на горку. Белка лежала на ватнике под крыльцом. Больничный двор был пустой. Петровича на вахте не было, сидела незнакомая сменщица и смотрела маленький телевизор. Наталья села на лавку.

– С Новым годом, – сказала она собаке.

Белка вскинула голову на голос и снова отвернулась к дверям.

– С Новым годом, говорю. Хоть бы ответила.

Белка не ответила. А Наталья вдруг вспомнила, что телефон остался дома, на кухонном столе. Торопилась, ночь не спала и забыла в первый раз за год. Вспомнила и испугалась, что позвонит Артём, как обещал, а она не возьмёт. И осталась сидеть. Сидела, пока не замёрзли руки, потом пошла домой и первым делом схватила телефон. Пропущенных не было.

Через три дня Наталья всё-таки взяла с собой поводок. Подошла к Белке, присела на корточки, протянула руку. Белка понюхала и отвернула морду. Наталья осторожно положила ей руку на шею, на жёсткую, свалявшуюся шерсть. Белка не дёрнулась. Тогда Наталья расстегнула ошейник и стала надевать.

Белка зарычала. Негромко, глухо, где-то в горле. Губа поползла вверх, показались жёлтые зубы. Наталья убрала руки.

– Ладно, – сказала она. – Ладно. Не хочешь – не надо.

Она вернулась на лавку, положила поводок рядом и долго растирала замёрзшие пальцы. Поводок потом унесла домой и снова завернула в тот же свёрток. Пальцы не слушались, и не от холода. Старый детский страх, тот самый соседский кобель, вдруг поднялся откуда-то со дна.

Петрович видел всё через стекло. Когда Наталья уходила, он вышел на крыльцо и сказал:

– Не торопи. Собака не человек, она сразу не умеет.

– А человек, думаешь, умеет?

– Человек тоже не умеет, – подумав, согласился Петрович.

А в середине января ударили крещенские морозы. Таких Наталья давно не помнила. Термометр за окном показывал тридцать два, по утрам у тополей стоял белый пар, деревья по ночам трещали, и казалось, что кто-то ходит по крыше. Наталья топила печь два раза в день и всё равно мёрзла. В больницу ходила через день, и каждый раз по дороге думала, что Белка не дожила. Каждый раз Белка была на месте. Лежала на ватнике, свернувшись клубком, нос под хвостом, и только уши поднимались, когда хлопала дверь.

А во вторник случилось вот что.

Скорая привезла пожилую женщину. Ночью от мороза в приёмном прорвало трубу, больных стали принимать через главный вход, и машина впервые встала у главного крыльца, в двух шагах от Белки. Наталья сидела на лавке и видела всё. Задние двери открылись, и двое стали вытаскивать носилки. Белка вдруг сорвалась с места и помчалась к машине. Наталья никогда не видела, чтобы она так бегала. Белка подлетела к носилкам, залаяла, стала прыгать, заглядывать, кто там лежит под одеялом. Муж этой женщины, крупный мужик в пуховике, выскочил из машины и заорал. Замахнулся на собаку ногой, промахнулся, поскользнулся и чуть не упал. Белка отскочила, но не ушла. Лаяла на носилки, пока их не занесли внутрь. Потом подошла к дверям, понюхала порог и медленно, опустив голову, вернулась под крыльцо.

– Это что такое?! – мужик в пуховике стоял на крыльце и кричал на Петровича. – Это больница или псарня?! У меня жена с инсультом, а тут на неё собаки кидаются! Я на вас жалобу напишу! Где главврач?!

Наталья сидела на лавке, и в висках у неё стучало. Ей хотелось встать и сказать этому мужику, что Белка не кидается. Что она ищет. Что, может, на таких же носилках сюда когда-то внесли её хозяина, а обратно он не вышел. Но она не встала. Слушать её никто бы не стал.

Мужик ушёл внутрь. Петрович стоял на крыльце и молчал.

На следующий день, в среду, Наталья пришла утром и сразу увидела, что под крыльцом пусто. Ватника нет. Белка лежала прямо на обледенелой ступеньке, поджав лапы. Петрович, который в ту неделю сидел за напарника без выходных, вышел к Наталье, едва она подошла, и глаз не поднимал.

– Наташ, ты это… Завхоз заявку написал. Мужик тот к главврачу ходил, вот завхозу и влетело. Ватник уборщице велел выкинуть. А заявку на отлов уже приняли. В четверг у них по району объезд. С утра приедут.

– И что?

– И всё. Увезут – и поминай как звали.

– Куда увезут?

– А куда их увозят? Я не знаю. Говорят, прививают, держат, потом выпускают, где поймали. Только на неё жалоба, что кидается. Таких обратно не выпускают, – Петрович сунул руки поглубже в карманы. – Оставят в приюте насовсем. А она старая уже. Не выдержит.

Белка лежала на ступеньке и не сводила глаз с дверей.

– Ладно, – сказала Наталья и пошла домой.

Весь день она ходила по дому и не находила себе места. Мыла посуду, которую уже мыла. Перекладывала с места на место квитанции. Два раза выходила за калитку и возвращалась. Елена окликнула её через забор, Наталья сделала вид, что не слышит.

Вечером, когда стемнело, она достала из сеней свёрток с поводком. Потом сходила в маленькую комнату, где когда-то спал Артём, открыла шкаф и вытащила старое ватное одеяло, синее, в потёках, которым сын укрывался школьником. Это одеяло Наталья всё собиралась выбросить и всё не выбрасывала. Свернула его, сунула под мышку, надела валенки, повязала поверх шапки шаль и пошла.

Мороз перехватывал дыхание. Снег под валенками скрипел на всю улицу. В окнах горел свет, где-то бубнил телевизор, где-то во дворе лаяла собака на цепи. Райцентр сидел по домам. Только Наталья шла по пустой улице на горку, с одеялом под мышкой, и думала, что она, наверное, всё-таки сошла с ума. И что Елена со своими свиданиями была права.

Больница светилась окнами. У крыльца горел фонарь, под фонарём на ступеньке лежала Белка. Лежала неловко, боком, поджимала то одну лапу, то другую. Вставала, крутилась на месте, пыталась лечь снова и снова вставала. Ватника больше не было, а на голой обледенелой ступеньке ей не было места.

Наталья села на лавку. Одеяло расстелила себе под ноги, на утоптанный снег.

– Ну, здравствуй, – сказала она. – Холодно тебе? Мне тоже холодно.

Говорила она спокойно, ровно, обо всём подряд. О том, что крышу над сараем она так и не глянула, и теперь там, наверное, снегу по пояс. О том, что Елена опять затеяла белить кухню посреди зимы. О том, что в хозяйственном продавщица новая, молоденькая, ничего не знает, а важничает. О деде из Покровки Наталья не сказала ни слова. И об Артёме тоже. Белка поднимала уши на её голос и опускала.

Давление стучало в висках. Ноги в валенках ломило, пальцы на ногах горели. Наталья знала, что ей нельзя сидеть вот так, на тридцатиградусном морозе, с её-то давлением, и всё равно сидела.

Петрович вышел на крыльцо.

– Наталья, ты б шла домой. Околеешь.

– Сейчас.

– Чего «сейчас»? Час уже сидишь.

– Сейчас, Петрович.

Петрович постоял, покачал головой и ушёл обратно за стекло.

Наталья встала. Медленно, чтобы не напугать, пошла к воротам. Остановилась. Обернулась. Белка стояла на ступеньке, мордой к дверям. Наталья вернулась и села снова.

В палатах наверху гасили верхний свет. Окна одно за другим становились тусклыми, синеватыми, как от ночника. Двор совсем опустел. Где-то за забором проехала машина, и после неё осталось только потрескивание тополя над лавкой.

И тогда Белка спустилась со ступеньки.

Она не подошла к Наталье, нет. Она подошла к одеялу. Понюхала, обошла вокруг, потопталась и легла у самых Натальиных валенок, свернулась клубком и сунула нос под хвост. Наталья сидела не шевелясь. Боялась дышать.

Сколько так прошло, она потом не могла сказать. Может, минута, может, десять. Потом Наталья наклонилась, достала из кармана ошейник и очень медленно положила руку Белке на шею. Белка вздрогнула, но не зарычала. Наталья застегнула ошейник, прицепила поводок, встала и потянула, не сильно, просто чтобы собака почувствовала.

Белка поднялась. Оглянулась на двери больницы. Постояла. И пошла за Натальей.

Шли они сорок минут. Через весь райцентр, по пустым улицам, мимо тёмного рынка, мимо закрытой почты, мимо старой школы, где когда-то учился Артём. Наталья ног не чувствовала, только слышала, как скрипит под валенками снег и цокают по наледи собачьи когти. Белка несколько раз останавливалась и оглядывалась туда, где осталась горка. Наталья тоже останавливалась и ждала, не тянула. Белка стояла, потом снова шла.

У калитки Наталья долго не могла попасть ключом в замок. Пальцы не слушались.

В доме было тепло. Наталья расстелила синее одеяло у порога, у самой двери, и Белка сразу легла на него, носом в щель под дверью. Наталья поставила рядом миску с водой и другую, с кашей, которая оставалась с обеда. Белка не притронулась ни к той, ни к другой. Наталья сняла валенки и шаль, а пальто так и не сняла, забыла. Подвинула к двери старое кресло и села. Ложиться не хотелось. Ей казалось, что стоит лечь, и собака встанет и уйдёт.

Сидела, смотрела на рыжую спину у порога и думала о том, что весь день не могла решиться, а решилась только вечером. И о том, почему утром не пошла к завхозу и не сказала, что собака её и она её заберёт. Потому, наверное, что не знала, пойдёт ли Белка. И не знала, пойдёт ли она сама. Одно дело сидеть на лавке и ждать вместе с кем-то. Другое дело взять этого кого-то к себе. Взять и отвечать. А потом подумала, что утром Белка всё равно попросится на улицу, и дверь навсегда не запрёшь. Убежит в первый же раз, как Наталья выйдет за дровами. Прибежит на горку, а там ловцы. Значит, надо идти к завхозу. Мысль эта была простая и ясная, и Наталья даже удивилась, как это раньше не пришла. С ней она и задремала в кресле под утро.

Белка подняла её в семь. Стояла у двери, скребла лапой и поскуливала.

– Сейчас, сейчас, – Наталья вскочила, охнула, потому что затекла спина, и стала одеваться. – Пойдём. Только вместе пойдём. Поняла? Вместе.

Белка, конечно, ничего не поняла. Как только Наталья пристегнула поводок и открыла дверь, она рванула, и Наталья чуть не упала с крыльца. Бежала Белка напрямик, не разбирая дороги, к горке, а Наталья бежала за ней, держась за поводок обеими руками, задыхаясь, в незастёгнутом пальто.

– Да не беги ты! Не беги, говорю! Успеем!

Было около восьми, когда они поднялись к больнице. Ловцов ещё не было. Наталья привязала поводок к лавке, Белка сразу легла на ступеньку, мордой к дверям. Наталья отдышалась и постучала в стекло вахты.

– Петрович, позови завхоза.

– Он к половине девятого только.

– Я подожду.

Петрович перевёл глаза с собаки на поводке на Наталью и вдруг заулыбался во весь рот.

– Увела, значит?

– Увела.

– Ну ты даёшь, Наталья. Ну ты даёшь.

Завхоз пришёл в половине девятого. Плотный, лысый, в меховой шапке, с портфелем под мышкой. Петрович перехватил его на крыльце, что-то сказал, и завхоз остановился и оглядел Наталью сверху вниз.

– Ваша, что ли?

– Моя, – сказала Наталья и встала. – Теперь моя. Я её заберу.

– Да она у вас вон, у крыльца лежит. Это вы называете «заберу»?

– Я её на поводке водить буду. При мне будет. На людей не кинется.

– Она на носилки кинулась. На людей.

– Не будет. Я держать буду.

Завхоз перевёл взгляд на Белку. Белка лежала мордой к дверям.

– Чтоб на людей не кидалась, – сказал он наконец. – Ещё одна жалоба, и я сам не знаю, что будет.

– На поводке будет. При мне. Слово даю.

– Слово, – завхоз хмыкнул. – Ладно. Пойдёмте.

Наталья пошла за ним в кабинет и стояла у двери, пока он, ворча, искал в телефоне номер, а потом звонил и говорил кому-то, что заявку на больницу снимают, собака хозяйская, хозяйка нашлась. Положил телефон на стол.

– Довольны?

– Спасибо.

– Да не за что. Только смотрите. На поводке.

Наталья вышла на крыльцо, и только тогда у неё задрожали колени. Она села на лавку рядом с Белкой. Петрович стоял у перил.

– Ну, – сказал он. – Хозяйка.

Наталья отвернулась, чтобы он не видел её лица.

Слово своё Наталья держала. Каждое утро, к восьми, она приводила Белку на поводке к больнице, сидела с ней на лавке, сколько хватало сил на морозе, полчаса, сорок минут, потом уводила домой. Почти до середины февраля, пока в приёмном меняли трубы, а трубы ждали из области, скорые подъезжали к главному крыльцу. Если подъезжала скорая, Наталья брала поводок покороче и вставала между Белкой и машиной. Белка рвалась, лаяла, хрипела в ошейнике. Наталья держала. Потом Белка лаяла уже не так. Потом только вставала и не сводила глаз с машины. А к концу третьей недели, когда к крыльцу подъехала очередная скорая, Белка подняла голову, проводила носилки глазами и снова опустила морду на лапы. Наталья тогда долго сидела и не могла понять, рада она или нет. Петрович сказал, что завхоз выходил на крыльцо и поглядел на них.

– Пусть, говорит, лежит. Раз смирная.

В эти же недели, в самом конце января, к лавке подошла незнакомая женщина. Невысокая, сухая, в пуховом платке, с хозяйственной сумкой. Остановилась и долго разглядывала Белку, потом Наталью.

– Это вы, значит, её забрали?

– Я, – сказала Наталья. – А вы кто?

– Я из Покровки. С Григорием Ильичом через дорогу жили. Зять мой сюда по делам ездит, спросил у вахтёра вашего, куда Белка делась. А тот говорит, Наталья, мол, забрала, из нижнего конца. Я и попросилась с ним. Посмотреть хотела, кому досталась.

Женщина присела на край лавки и поставила сумку на колени.

– Мы её брали, – сказала женщина. – Как он помер, сразу и взяли. Привязали в сарае, чтоб не убежала. Она верёвку перегрызла за ночь и ушла. Мы её второй раз привели – опять ушла. Ну и плюнули. Совестно мне потом было. Думала, пропадёт.

– Не пропала.

– Вижу.

– Он бирюком жил, Григорий-то, – сказала она. – Жена у него давно померла, детей не было. Ни с кем не дружил, никого к себе не звал. Слова лишнего не скажет. А с собакой разговаривал. Идёшь мимо, а он сидит на крыльце и говорит ей что-то, говорит. Мы смеялись. Думали, на старости лет совсем умом тронулся. А теперь вот думаю, может, и не тронулся. Может, ему просто больше не с кем было.

– Вы её не обижайте, – сказала женщина, вставая. – Она хорошая. Глупая только.

– Не обижу.

– Ну и ладно.

Женщина ушла к воротам, где её ждала старая машина, и больше Наталья её никогда не встречала. Про себя она так ничего и не рассказала. Не смогла. Да и что рассказывать? Что у неё тоже есть с кем разговаривать, только этот кто-то в Москве и ему всегда некогда?

С середины февраля, когда завхоз махнул на них рукой, Наталья стала отпускать Белку одну. Сначала боялась. В первый же день Белка, едва Наталья отстегнула поводок у калитки, умчалась на горку и не вернулась ни к обеду, ни к вечеру. Наталья пошла за ней, когда стемнело. Белка лежала на ступеньке и уходить не хотела. Упиралась, тянула назад, садилась на снег. Наталья тащила её через весь райцентр, ругалась шёпотом и думала, что зря всё это затеяла. Через неделю было то же самое. И через две.

А в начале марта Наталья пришла вечером на горку и Белки у крыльца не нашла. Петрович вышел ей навстречу.

– Ушла, – сказал он. – Сама. Как стемнело, встала и пошла. Я гляжу – к воротам. Думал, может, в Покровку. А она вниз, к вам.

Наталья заторопилась обратно. Белка сидела у её калитки, на снегу, мордой к двери дома. Другой дорогой, видно, бежала.

– Ты чего это? – Наталья остановилась, задыхаясь. – Ты чего тут сидишь?

Белка повернула к ней голову и вильнула хвостом. Один раз. Такого Наталья раньше не видела.

С тех пор Белка возвращалась сама. Утром убегала, вечером приходила. Сначала каждый день бегала на горку, потом через день, а к апрелю, бывало, и вовсе лежала на крыльце у Натальи и следила, как та колет дрова.

Жизнь у Натальи пошла какая-то другая. Не лучше и не хуже, а просто другая. Раньше она могла за весь день не выйти за калитку, а теперь каждое утро ходила с Белкой на горку и обратно, и люди на улице с ней здоровались. Не только знакомые, а вообще все. Желали доброго утра и кивали на собаку. Кто-то спрашивал, чья, Наталья отвечала, что её, и каждый раз ей становилось неловко и тепло, как от доброго слова. В аптеке девчонка, та самая, что разболтала Елене, всплеснула руками и закричала на весь зал, что вот, мол, это та женщина, которая собаку от больницы забрала. Наталья хотела рассердиться, но не рассердилась и даже купила у неё витамины, которые ей были совсем не нужны.

– А вы с ней к нам заходите, – сказала девчонка. – Мы на неё хоть поглядим.

– Она в аптеку не пойдёт, – сказала Наталья. – Она только больничные двери признаёт.

– Ну тогда сами заходите. Просто так.

И Наталья заходила.

Артём звонил, как обычно, в воскресенье, раз в месяц. Наталья говорила, что всё хорошо. Про собаку не рассказывала. Может, боялась, что сын посмеётся. А может, не хотела, чтобы сын опять заторопился как раз тогда, когда она начнёт рассказывать самое главное.

А в конце апреля, в одно обыкновенное утро, Наталья поняла, что весь вчерашний день телефон пролежал у неё в комнате на подоконнике, а она о нём ни разу не вспомнила. Она стояла посреди кухни и вертела этот телефон в руке, как чужую вещь. Пропущенных не было. Положила обратно и пошла во двор, потому что Елена уже кричала через забор.

– Наташа! Наташа, иди сюда! Ты погляди, что твоя рыжая наделала!

Белка подрыла под старой, давно гнилой штакетиной и пролезла к Елене в огород. Елена с утра сгребала прошлогоднюю ботву и повесила свои рабочие рукавицы на забор, а Белка одну утащила. Теперь сидела посреди Натальиного двора с рукавицей в зубах и очень серьёзно ждала, что ей скажут.

– Отдай, – сказала Наталья.

Белка не отдала.

– Отдай, кому говорю!

Белка встала и отошла на два шага. Рукавицу держала крепко.

– Да пусть уж, – сказала Елена. – Всё равно дырявая. Ты мне забор только почини, Наташ. Она ж мне всю рассаду потопчет.

– Какую рассаду? У тебя ещё и грядки не вскопаны.

– А потом потопчет! Чини, говорю.

Наталья принесла из сарая молоток и гвозди, нашла в углу у поленницы старую доску и полдня возилась с этим забором. Била себе по пальцам, ругалась, снова била. Елена стояла по ту сторону, давала советы и смеялась. Белка лежала на крыльце, положив морду на свою рукавицу, и следила за ними одним глазом. Ухо у неё висело, как всегда. А доска встала на место, кривовато, но крепко.

– Ну вот, – сказала Елена, когда Наталья наконец выпрямилась. – Можешь же, когда хочешь.

– Могу, – сказала Наталья и засмеялась.

– Я тебе вот что скажу, – Елена облокотилась на прибитую доску, проверила, держит ли. – Ты с этой собакой на человека стала похожа. А то ходила, как тень. Я уж думала, болеешь чем.

– Болела, – сказала Наталья. – Давлением.

– Ага. Давлением, – Елена хмыкнула и ушла к своей ботве.

Вечером того же дня, в воскресенье, Наталья стояла у калитки и ждала Белку. Та после обеда ушла куда-то по своим собачьим делам, может, на горку, может, к рынку, а может, просто бегала по улицам. Наталья уже не боялась, что она не вернётся. Солнце садилось за тополя, пахло дымом и мокрой землёй. Где-то на соседней улице лаяла собака, и Наталья сразу узнала, что не её.

В кармане зазвонил телефон.

– Мам, привет! – голос у Артёма был обычный, торопливый и ласковый. – Как ты там? Всё хорошо?

Наталья открыла рот, чтобы ответить, как отвечала всегда, что всё хорошо и беспокоиться не о чем. И вдруг сказала совсем другое.

– Ой, Тём, у меня тут такое! Собака у Елены рукавицу украла!

– Чего? – не понял Артём. – Какая собака? У Елены собака?

– Да не у Елены! У меня!

– У тебя?! – Артём замолчал, потом засмеялся. – Мам, ты серьёзно? У тебя собака? Ты ж мне щенка не разрешила! Я помню, я тогда весь вечер ревел!

– Я знаю, – сказала Наталья. – Я слышала.

– Ну так что там с рукавицей? – спросил Артём, помолчав.

И Наталья рассказала. Про рукавицу, и про забор, и про то, как она била себе по пальцам. Про Петровича, который зовёт её теперь хозяйкой. Про девчонку из аптеки, которая зовёт заходить просто так. Про то, как Белка лежит на крыльце и следит одним глазом. Про больницу тоже рассказала, но коротко, без деда из Покровки и без того вечера на лавке. Это было её, и сын бы не понял. Или понял бы, и тогда ему стало бы неловко.

Артём слушал. Переспрашивал. Смеялся. Спросил, какой породы, и Наталья ответила, что рыжей, и он опять смеялся. Потом сам рассказал, что у них в конторе завели аквариум и рыбки всё время дохнут, потому что все их кормят, кто во что горазд, и что он один раз покормил их печеньем. Наталья смеялась вместе с ним, хотя и не очень поняла, зачем им в конторе аквариум.

Проговорили они двадцать минут. Наталья потом проверила на телефоне и даже не поверила.

– Ладно, мам, – сказал наконец Артём. – Побегу. Ты это… Фотку пришли собаки своей. Ладно?

– Пришлю.

– Ну всё. Пока!

– Беги, сынок.

Наталья убрала телефон в карман и постояла, глядя, как садится солнце. Из-за угла выскочила Белка. Бежала она не спеша, рысцой, свесив язык, и вислое ухо болталось на бегу. В зубах у неё была ветка, длинная, сухая, неизвестно где подобранная. Белка подбежала к калитке и остановилась.

– Ну, явилась, – сказала Наталья и открыла калитку. – Заходи давай. Нагулялась?

Белка зашла во двор, бросила ветку у крыльца и легла рядом, на тёплые после солнца доски.

Наталья закрыла калитку и пошла в дом. Телефон она так и оставила в кармане пальто, на вешалке в сенях. А фотографию собаки отправила только через три дня, когда вспомнила.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Не придёт он, слышишь? Не придёт! – сказала она собаке
«Мама, это чужой ребёнок!» — свекровь привезла внука из садика, но не заметила, кого забрала