Сидела Алла на полу у кровати, рядом с мужем, одно одеяло подсунула под него снизу, другим укрыла сверху, подушку под голову положила, а поднять его никак не могла… Юрия привезли из районной больницы только днём, три недели он там пролежал после инсульта, и выписали его с тем, что правая рука и нога не слушаются, говорит он по слову, по два, с трудом, а понимает всё, как прежде. Ноги его не шли вовсе, и в дом его занесли на сцепленных руках она с таксистом, парнем здоровым, она бы одна и до крыльца не дотащила. Кресло-туалет купили по дороге, в райцентре, в больнице так посоветовали.
А ночью захотел Юрий повернуться на здоровый бок, к краю, потянулся левой рукой да и съехал вместе с одеялом на пол, она и проснуться толком не успела. Головой он не ударился, это она сразу проверила: говорил так же, как днём, левой рукой держался за неё крепко, левой ногой шевелил. Скорую звать? Тридцать пять километров до райцентра, пока доедут, час пройдёт, а и приедут, так поднимать не станут, ушибов-то нет… Пробовала она сама, и под мышки его тянула, и стул подставляла, чтобы он оперся, да куда там! Тяжёлый Юра, а у неё уж и сил тех нет, что раньше были. Тогда и сказала она, что сходит за забор, к Борису.
– Не… зови, – выговорил Юрий и поймал её за руку левой. – Его… не зови.
Знала Алла, почему он так говорит, и спорить не стала. С весны они с соседом не разговаривали, и не ей было первой мириться среди ночи, да ещё вот так, с поклоном… Дочери она тоже звонить не стала: та в областном городе, за сто восемьдесят километров, что она оттуда сделает? Только напугается да до утра глаз не сомкнёт.
Вот и сидела Алла рядом с ним, держала его за здоровую руку, то и дело трогала ему ладони, не холодные ли, подтыкала одеяло, а отходила только подбросить дров в печку. Да только от пола всё одно тянуло холодом, и под утро Юрий совсем озяб, да ещё и мокрый лежал, и стыдно ему было, отвернулся он от неё, насколько мог, и смотрел под кровать. Тут уж она не выдержала, вышла в кухню, чтобы Юра не слышал, и позвонила дочери.
– Говорит? Рукой двигает? – дочь проснулась сразу и заговорила быстро, как всегда. – Мама, если хуже станет, сразу скорую, слышишь? Ты всю ночь, что ли, с ним на полу?!
– Говорит, доча, левой двигает, ушибов нет, – ответила Алла. – Не поднять мне его, вот и сижу.
– Мама, ну какие сейчас обиды! – дочь про ссору знала, мать ей ещё весной всё рассказала, только теперь ей было не до того. – Сейчас же иди к дяде Борису, или я сама ему позвоню!
– Сама схожу, – ответила Алла. – Не звони.
Положила она телефон, поднялась, а ноги затекли, не держат, постояла, держась за стол, и надела пальто прямо в кухне, а за окном ещё темно было, ни огонька на всей улице. Заглянула в спальню и сказала мужу с порога:
– Ты уж, Юра, не сердись, а пойду я к нему! Не могу я больше на тебя такого глядеть.
Юрий ничего не ответил. А ей ведь страшно было идти, ох как страшно, к человеку, которого её муж обидел, да только сидеть и ждать было ещё страшнее…
Всего-то десять шагов до соседской калитки, а сколько передумала она за эти шаги! Вся деревня у них одна улица, жилых дворов четыре: они с Юрой, Борис через забор да две старенькие сестры в самом конце, а остальные дома дачные, и дачники к ноябрю разъехались. Борис был нездешний, взял он когда-то в жёны Юрину двоюродную сестру и жил с ней в доме её родителей, через забор от Юриных. Росли они с Юрой рядом, брат с сестрой, через этот самый забор друг к другу лазили, а потом уже и мужики всю жизнь друг другу помогали, и сено, и крыши, и на Юриной машине куда надо. Детей у Бориса с женой не было. А в марте сестра умерла, ночью, во сне, сердце… И на поминках, за столом, Юрий сказал Борису: «Не уберёг ты её. Надо было в область везти». Борис встал из-за стола, вышел во двор и до конца поминок так и не вернулся. С тех пор мужики не разговаривали, а Алла с Борисом только кивала, неловко ей было. Знала она, что сказал Юра не на пустом месте, да только вспоминать об этом не хотела…
Постучала она, и Борис открыл сразу, одетый, видно, и не ложился вовсе.
– Борис, Юра ночью упал, с кровати съехал, – сказала Алла прямо, без подходов. – Не поднять мне его, до утра на полу просидели. Он звать тебя не велел. Знаю, вы с ним не разговариваете…
Борис слушал, глядя мимо неё, а потом наклонился и стал обуваться.
– Не разговариваем мы, а поднимать – подниму! – сказал Борис.
Пришёл он, на Юрия не глянул и ни слова ему не сказал, присел, взял под мышки, а Алле велел держать ноги. Подняли вдвоём, уложили. Сам Борис и повернул его на простыне, пока она перестилала, и показал ей, как одной поворачивать, к себе, а не от себя, и что простыню надо брать в горсть у плеча и у колена. Потом пересадил Юрия на кресло-туалет и ушёл в кухню, пока хозяйка управится, а после переложил обратно и поставил с края кровати два стула, спинками к постели.
– Заместо бортика, – буркнул он. – Больше не съедет.
Денег она ему не предлагала, знала, что не возьмёт, а только обидит. Ушёл Борис, с Юрием не попрощавшись, а тот весь разговор смотрел в стену. Вечером, уже затемно, в сени постучали. Открыла она, а на пороге Борис, сам пришёл, никто его не звал!
– На ночь пора, – сказал он и прошёл в спальню.
Отлегло у Аллы от сердца, и, как только закрылась за ним дверь, она села в кухне на табуретку и заплакала, тихо, чтобы Юра не услышал… Ну вот, думала она, теперь-то уж справимся!
Так и пошло. Борис приходил утром и вечером, поднимал, пересаживал, укладывал, поворачивал. Юрию говорил только «давай» да «держись», а Юрий ему ничего не отвечал, смотрел мимо, так и жили они, каждый о своём, а она между ними и слово боялась сказать, чтобы не сломать того, что хоть как-то наладилось. Повернуть мужа Алла скоро научилась и сама, а поднять не могла и понимала, что не сможет никогда. На праздники приехала дочь на день, своими глазами увидела, как Борис приходит, успокоилась и уехала, ей ведь на работу. Раз в неделю заезжала фельдшерица из соседнего села, мерила Юрию давление и велела руку разрабатывать, мячик сжимать. Спала она урывками, на каждый шорох вскакивала. А Юрий, когда слышал, что Борис вошёл в сени, заранее отворачивался к стене…
Проснулась Алла от грохота среди ночи. Стул лежал на боку, а Юрий на полу, между кроватью и креслом. Сам он отодвинул стул здоровой рукой и попробовал встать на здоровую ногу, хотел сам пересесть, показать, что может, что не нужен ему этот Борис! Ушиб он локоть, а больше ничего, она всё проверила: говорил он, как днём, левой рукой и ногой двигал. Кинулась она через двор к Борису в чём была, пальто на ночную рубашку. Борис пришёл, поднял, уложил, поставил стул на место, а Юрию ни слова, ни попрёка не сказал и ушёл.
Закрыла Алла за ним дверь, вернулась в спальню и закричала на мужа, в первый раз за всю их жизнь закричала!
– Ты что ж это, Юра?! – она и сама не узнавала своего голоса. – Ты гордость свою жалеешь, а меня тебе не жалко? Я ж не железная! Он к тебе ночью в мороз идёт, а ты от него по полу ползаешь!
Самой ей страшно стало от своего крика, и жалко его было, и злость брала, и всё это разом, хоть садись да реви. Юрий отвернулся к стене и ничего не отвечал. Потом выговорил, с трудом, по слову:
– Не… в отместку он? Чтоб… видел я?
– Какая отместка, Юра, – ответила Алла и села на край кровати. – Ему ведь тоже, кроме нас, никого не осталось.
Под утро Юрий заговорил опять, начинал и бросал, а потом выговорил всё же:
– Скажу… ему. Сам… скажу.
Она не знала, хорошо это или плохо, и до света так и не уснула.
Четыре дня Юрий что-то повторял про себя, одними губами, жена видела, а спрашивать не стала. Вечером Борис уложил его, повернул, поправил стулья и уже пошёл к двери, когда Юрий позвал:
– Боря…
Борис остановился. С весны Юрий ни разу не назвал его по имени, а тут вот назвал, по-старому, как в молодости звал.
– Не так… сказал я… тогда, – выговорил Юрий, и было видно, чего ему стоило каждое слово.
Только вышло совсем не так, как хотел Юрий. Борис долго молчал, стоял к ним спиной у двери, а потом ответил, не оборачиваясь:
– Так ты сказал. Так и было. Ты её в область звал везти, я сам слышал. А я не настоял. Настоял бы – жива была бы. Поздно теперь.
И ушёл. Алла вышла за ним в сени, хотела что-то сказать, а что, и сама не знала.
– Иди к нему, Алла, – сказал Борис и закрыл за собой дверь.
Вот тогда и поняла Алла то, чего столько месяцев понять не могла! Не на Юру он зол, а на себя, и то Юрино слово он сам себе каждый день говорит, с самого марта… Ну как тут простишь, когда прощать-то, выходит, нечего, а себя простить он не может?
Помнила она ту зиму, хоть и не хотела помнить. Сестра тогда стала задыхаться, на крыльцо поднимется и стоит, отдышаться не может, и Юра сам ей сказал, что свозит её в область, к хорошему врачу, на своей машине, хоть завтра. А она отмахнулась, что по теплу съездят, куда, мол, по такой дороге, и Борис не стал спорить, жалко ему было её по морозу таскать… Вот и всё. Никто тогда не думал, что до тепла она не доживёт, а Юра потом и сказал на поминках то, что Борис и сам себе говорил.
Утром Борис не пришёл. Подождала она, подождала, а потом пошла к нему сама и постучала. Он вышел на крыльцо, на неё не глядел.
– Не приду я сегодня, Алла, – сказал Борис. – Не могу.
Поворачивать-то она умеет, это он знал, а показаться Юре на глаза он сегодня не мог, мочи не было. Алла ни о чём больше не попросила, даже про вечер, видела, каково ему. Вернулась она домой, перестелила и переодела Юру одна, на простыне, как Борис научил, а посадить его и поднять было некому, и весь день Юрий пролежал. Одна она была, как в ту первую ночь, только теперь знала, сколько таких ночей у неё впереди… Позвонила она дочери и в первый раз всё рассказала: и про то, как Юра опять упал, и что Борис больше не ходит.
– Вечером буду, – сказала дочь и отключилась.
Приехала она поздно, к ночи, сто восемьдесят километров да по тёмной дороге, и взяла неделю за свой счёт, начальник поворчал, да отпустил, отец ведь. Наутро поднимали Юрия вдвоём на простыне, тяжело, но кое-как смогли. Борис и в этот день не пришёл, у ворот ведь стояла дочкина машина, и он, видно, решил, что теперь есть кому, а показаться Юрию на глаза ему было невмочь. Дочь весь день звонила по объявлениям, а вечером села с матерью в кухне. Нелегко ей это далось, ох нелегко, отца к чужим людям везти, она и сама всю дорогу думала, нельзя ли как-то иначе, да только как ни прикидывала, а выходило одно: поднимать его ночью тут некому, а мать уж и так с лица спала, того гляди сама рядом ляжет.
– Мама, послушай, я уже всё узнала, – начала она по-деловому, быстро. – Есть пансионат у нас в городе, частный, в двадцати минутах от меня. Место есть, ждут. Выписку из больницы примут, а что из анализов нужно, там сами сделают. Папина пенсия да я доплачу. Я к нему хоть каждый день ездить смогу!
– Да как я его к чужим отдам? – только и спросила Алла.
– Мама, ты на себя посмотри! – дочь говорила без злости, а только устало. – Ты сама сляжешь, и что я с вами двумя делать буду? Я за сто восемьдесят километров. К себе мне вас некуда, двушка, пятый этаж, лифта нет. Сиделку ночную сюда никто не поедет. Там его ночью поднимут, мама. А тут некому.
Возразить Алле было нечего, правда это была, как ни поверни. А из спальни вдруг раздалось громко, сколько Юрий мог:
– Вези… Хватит… ей.
– Юра! – вскрикнула Алла.
– Вези, – повторил Юрий.
Посидела мать, посидела, да и сказала дочери, чтобы везла. И ведь своими руками его отдала, сама, а спорить сил у неё уже не было, ни капельки… Неужели и вправду увезут?
Утром дочь перевела оплату за первый месяц и пошла к Борису, а Алла с ней не пошла, стыдно ей было. Борис пустил её в кухню, а она поблагодарила его быстро и деловито и положила на стол конверт.
– Дядь Борис, это вам, за две недели. Вы и так…
– Убери, – сказал Борис и к конверту не притронулся.
– Ну, как хотите, – дочь сунула конверт обратно в сумку. – Папу я в пансионат везу, в область, место нашла. Так что вы уж больше не беспокойтесь. Только снести его в машину надо, на кровать-то мы с мамой его кое-как поднимаем, а через сени, крыльцо да двор одни не донесём. Муж на работе, не отпустят его, а перевозка денег стоит, сама довезу. А заехать надо в четверг, иначе место другому отдадут. Поможете? К девяти.
Борис всё не отвечал, смотрел в окно, и дочь уж подумала, что откажет.
– Приду, – сказал Борис и больше ни о чём не спросил.
– Денег не взял, – сказала дочь, вернувшись. – Придёт, поможет снести.
Вот и всё, подумала Алла, и последний, кто мог помочь, сам понесёт его в машину… Эх, кабы знать, как оно обернётся!
Дни до отъезда мать с дочерью справлялись вдвоём. Мать собирала Юрию вещи в сумку и всё перекладывала, то одно выложит, то другое добавит, а дочь ей не мешала. Юрий на все вопросы отвечал «ладно» и смотрел в окно. Борис не приходил, только у него допоздна горел свет.
Сумка уже стояла в сенях, а дочь грела во дворе машину, когда вошёл Борис, раньше, чем звали. Сумку он не взял, прошёл прямо в спальню и встал у кровати. Только сказал Борис совсем не то, за чем его звали…
– Не надо его никуда, – сказал он Алле и дочери, которая вошла следом. – Утром и вечером, как раньше, я буду. И ночи мои: через ночь я у вас ночую, а в другую ночь, если что, стукни в окно, через забор-то я мигом. Ночью-то пересадить его тебе не под силу, а ты, Алла, хоть выспишься.
– Дядь Борис, я деньги внесла! – дочь даже растерялась. – А вы через месяц устанете, и что тогда?
– Не устану, – ответил ей Борис. – Мне ночами всё равно не спится.
Думал он об этом все эти дни, пока у него допоздна горел свет. Обещал ведь снести Юру в машину, своими руками, к чужим людям, да и понял, что если снесёт, так это выйдет, что он опять не уберёг, и уже никогда себе не простит… Жена бы ему этого не простила, она за Юру всю жизнь горой стояла, хоть и ворчала на него, что гордый.
Потом он повернулся к Юрию и в первый раз с весны посмотрел ему прямо в лицо.
– Ты мне тогда сказал – не уберёг, – сказал Борис. – Вот и гляди теперь, как берегут.
Заплакал Юрий, левой рукой нашёл его руку и не отпускал, а Алле сказал своё, с трудом, но твёрдо:
– Дома… я.
– Мама, решай, – дочь посмотрела на мать. – Ты с ним ночи сидишь, не я.
– Звони, доча, отказывайся, – ответила Алла, и в первый раз за всю эту неделю пошла против дочери. – Дома он будет.
– Деньги-то вернут, позвоню, – помолчав, сказала дочь. – Только кровать я вам нормальную привезу, с бортиками, а то эти стулья…
– Стулья как стулья, – обиделся Борис. – Кабы некоторые их по ночам не двигали…
А Аллу отпустило, и не оттого, что выспится теперь, а оттого, что никого она никуда не отдаёт.
Через пару дней зять привёз кровать с бортиками, напрокат. Всю зиму Борис утром и вечером поднимал и укладывал Юрия, а через ночь ночевал у них: протопит свою печь и идёт. Юрий в новой кровати, а Борис рядом, в той же спальне, на раскладушке, которую принёс из дома, и, когда Юрий ночью просится, пересаживает его на кресло. К февралю Юрий уже сам садился в кровати, держась за бортик, а потом и вставать начал, держась за Бориса, и фельдшерица только хвалила да велела не лениться. А Алла в эти ночи уходила в зал на диван, закрывала дверь и спала до утра, крепко, без снов…
В марте потеплело, с крыши закапало, и в один из таких дней Юрий, с палкой в левой руке, а Борис вёл его под правую, по шажку пошёл через сени к двери. Алла открыла ему дверь, и Юрий вышел на крыльцо, сам, своими ногами, и стоял, щурился на солнце. Тут и дочь позвонила, как нарочно.
– Папа на крыльце, – сказала ей Алла.
– Сам?! – ахнула дочь.
– С дядей Борисом, – ответила Алла и засмеялась.
Юрий повернулся к Борису и сказал, с трудом, по слогам почти, но твёрдо:
– Уберёг.
– Ладно, – ответил Борис. – Стой давай.
Вот и поняла Алла, глядя на них, что злое слово ничем не перекроешь, кроме дела… И что двое мужиков, которые с весны друг на друга не глядели, всю зиму держали друг друга: Борис держал Юру, чтобы тот не упал, а Юра держал Бориса тем, что тому было ради кого вставать по ночам.
