К утру четвёртого дня ветер переменился. Он перестал выть в трубе и задышал ровно, с присвистом — так дышит человек, когда боль отпускает. Дарья Степановна поднялась затемно, затопила печь, поставила тесто. Движения её были скупы, выверены годами: полено — в топку, заслонку — на место, руки — под фартук. Лицо спокойное, каменное. Только пальцы, когда она перебирала крупу, подрагивали едва заметно, и она прятала их в складках ситцевого платья.
В половине седьмого скрипнула калитка. Дарья Степановна выглянула в окно: Зинаида шла через двор, кутаясь в пуховый платок.
— Не сплю, — сказала Зина с порога, вместо «здравствуй». — Третью ночь не сплю, Дарь Степанна. Лежу и слушаю. Каждый звук. Мне уж мерещится — то шаги, то голос Колькин. Выйду на крыльцо — никого.
— Раздевайся, — ответила Дарья Степановна. — Чайник горячий.
Зина села к столу, но чай не пила. Крутила в пальцах ложку, смотрела в стену.
— Они ж на два дня уходили. На два. А сегодня уж четвёртый пошёл.
— Погода задержала. Сам знаешь — в верховьях снегу намело под самую грудь. Идут поди.
— Идут или не идут? — Зина вскинула голову. — Ты-то знаешь, как оно бывает.
Дарья Степановна промолчала. Подошла к печи, поправила заслонку. Пятнадцать лет назад в такую же погоду ушёл её Егор. И не вернулся. Искали всем колхозом, вертолёт пригоняли. Нашли через месяц в распадке — замёрз. Ружьё рядом лежало, а сам — как живой сидел, к сосне привалившись.
Об этом в деревне не говорили. Жалели.
— Я вчера Ленку встретила, — продолжала Зина. — У магазина стояла, бледная аж синяя. Смотрю — губы дрожат. Говорю: «Ты чего?» А она: «Серёжка мой, он же городской, он же леса не знает, замёрзнет он там, Зинаида, пропадёт». Я её успокоила, до дому довела. А у самой сердце колотится — думаю, и мой там, и мой не моложе…
Дверь открылась без стука. Вошла Лена — в короткой курточке городской, в сапожках на тонкой подошве. Лицо заплаканное, глаза красные.
— Я больше не могу, — сказала она с порога. Голос звонкий, срывающийся. — Я в район позвоню. В МЧС. Пусть ищут.
Дарья Степановна медленно обернулась.
— Сядь.
— Не сяду! Трое суток! Трое суток ни слуху ни духу! А вы сидите тут и чаи гоняете, как будто так и надо!
— Сядь, — повторила Дарья Степановна. И в голосе её было что-то такое, что Лена послушалась. Села на краешек табурета, сжала кулаки на коленях.
— Ты позвонишь, — заговорила Дарья Степановна, расставляя чашки, — и что? Приедут они на вездеходе? По такому снегу? Ты сама-то видела, что намело? Пока соберутся, пока доберутся — ещё сутки. А мужики, может, уже к дому выходят. И что они увидят? Что баба ихняя панику подняла, спасателей вызвала. Что их, как несмышлёнышей, по тайге ищут. Ты Серёжку своего знаешь? Он тебе спасибо скажет?
Лена молчала. По щекам текли слёзы.
— А если не выходят? — тихо спросила она. — Если лежат где-нибудь…
— Тогда и спасатели не помогут, — отрезала Дарья Степановна. — Тогда уж всё.
Зина дёрнулась, хотела что-то сказать, но промолчала.
Повисла тишина. Слышно было, как в печи потрескивают дрова и как ветер шуршит снегом по стеклу. Дарья Степановна разлила чай. Руки у неё не дрожали. Она своё отбоялась — пятнадцать лет назад.
— Ты вот что, Лена, — сказала она мягче. — На охоту с мужиком отпускать — это наука. Первый раз всегда самый трудный. Я своего Егора сорок два раза провожала. Сорок два. И каждый раз как в первый. Думаешь, не боялась? Боялась. Только он про это не знал. Уходил — я ему в спину улыбалась. Потому что если баба слезу пустит — мужик в лесу сам не свой. Всё ему будет казаться, что дома неладно, что жена убивается. Охота — она головы ясной требует. А с мутной головой в тайге не ходят.
— А в сорок третий раз? — спросила Лена.
Дарья Степановна помолчала.
— А в сорок третий раз я не уберегла, — сказала она спокойно. — Ушёл, а я заплакала. Сама не знаю с чего. Как чувствовала.
Зина закрыла лицо руками.
— Не надо, — попросила она. — Не надо, Дарь Степанна. Вернутся они. Колька у меня башковитый, он в тайге как дома. Да и Серёга с ним, и Василий Петрович. Вчетвером не пропадут.
И вдруг — тишина стала другой. Плотной, звенящей. Все трое подняли головы.
За окном, сквозь завывание ветра, прорвался звук. Лай собаки. Хриплый, надсадный, долгий.
Дарья Степановна первой оказалась у окна. Прижалась лбом к холодному стеклу.
— Идут, — сказала она. Голос упал, сделался хриплым. — Идут, бабы.
Лена вскочила, опрокинув табурет. Зина перекрестилась мелко, быстро, почти незаметно.
А в самом конце улицы, у поворота к лесу, показались четыре тёмные фигуры. Шли медленно, проваливаясь в снег по пояс. Впереди — собака, тощая, вымотанная, но деловито разгребающая сугробы. Мужики еле переставляли ноги, но шли. Сами.
Дарья Степановна смотрела на них и видела не Кольку, не Серёжку — видела Егора. Как он тогда, пятнадцать лет назад, не вышел из леса. Как сидел она вот так же у окна — день, второй, третий. И не плакала, потому что нельзя. Потому что бабья тревога — она только бабе и принадлежит. Никому про неё не расскажешь. Ни с кем не разделишь. Выносишь в себе, как ребёнка нерождённого.
Лена уже натягивала сапоги, путаясь в шнурках, вздрагивая от нетерпения. Зина стояла посреди избы — лицо мокрое, а губы улыбаются.
— Ну вот, — сказала она. — А ты — МЧС…
— Погодите, — остановила их Дарья Степановна. — Не бегите как угорелые. Они уставшие, замёрзшие. Им сейчас не бабьи слёзы нужны, а печь горячая, щи да стопка. Встретьте как положено. Без истерик. Они своё отмучились — теперь ваш черёд тихо радоваться. Так у нас заведено.
Лена замерла у порога. Медленно сняла сапоги. Вернулась к столу.
— Я не умею тихо радоваться, — сказала она. — Я вся наружу. Я так не могу.
— Научишься, — ответила Дарья Степановна. — Жизнь длинная. Научишься.
За окном темнело. Четыре фигуры приближались, делались различимей. Вот уже видно — Колька хромает. Серёжка без шапки, обмотал голову шарфом. Идут, опираются друг на друга.
Дарья Степановна отошла от окна и принялась накрывать на стол. Достала из погреба солёных огурцов, сала, хлеба. Поставила на плиту разогреваться щи.
Всё как всегда. Как будто ничего и не было. Только руки, те самые руки, что не дрожали пятнадцать лет, — они снова дрожали.
