— Денис, ну ты молодец, — Ирина Викторовна стояла в дверях ванной и водила ладонью по плитке, как по дорогой ткани. — Такую красоту матери сделал. Сейчас редко какой сын так о матери думает, всё больше наоборот.
— Да ладно вам, — скромничал Денис. — Ну сделал и сделал. Нормально же получилось.
Валентина Сергеевна стояла в коридоре с чистым полотенцем для гостей и не знала, куда его теперь девать. Плитку она выбирала сама, три выходных подряд ездила по строительным магазинам на другой конец города. Расплачивалась тоже сама, картой. Чеки и договор с бригадой до сих пор лежали у неё в жестяной коробке из-под леденцов, где раньше жили пуговицы.
— Валентина Сергеевна, а вы присядьте, — засуетилась гостья. — Что вы стоите, в вашем возрасте ноги беречь надо. Алёнка, принеси табуретку.
— Мне не тяжело, я в ателье по девять часов на ногах.
— Ну всё равно. Сядьте, сядьте.
Ирине Викторовне было пятьдесят восемь, Валентине шестьдесят два, но табуретку Алёна принесла. Пришлось садиться прямо в коридоре, как в очереди к участковому.
Два года назад Денис стоял на этом же пороге с двумя сумками и пакетом из «Пятёрочки», в котором зачем-то лежала его старая игровая приставка.
— Мам, пусти на полгода, — сказал он, даже не разувшись. — Я на ноги встану, слово даю. Встану на ноги, и ты у меня ещё как королева жить будешь.
— Заходи уже, королева, — вздохнула Валентина. — Разувайся.
Он только что развёлся с Леной. Шесть лет брака, дочке Сонечке шесть, квартира Ленина, от бабушки, так что кому уходить, даже не обсуждалось. Денис тогда ещё работал диспетчером в логистической компании и обещал быстро снять себе жильё.
— Мне бы только с долгами разобраться, — сказал он на кухне в первый же вечер. — Там немного.
«Немного» выяснялось частями. Сначала позвонили из конторы с весёлым названием и вежливо спросили, знает ли она Дениса Андреевича. Потом пришло письмо от судебных приставов: алименты на Соню он больше года платил через раз, а под конец не платил совсем.
— Мам, ну у меня сложный период был, я же не специально.
— Это ребёнок, Денис. Какой сложный период?
К приставу Валентина пошла сама, потому что сын всё собирался. Женщина за столом, уставшая и спокойная, ответила коротко:
— Долг сто шестьдесят тысяч. Пока висит, сыну могут закрыть выезд и права приостановить.
— А заплатить за него можно?
— Да кто угодно может. Хоть мать, хоть соседка.
Валентина заплатила в тот же день, с вклада. Потом закрыла микрозаймы, ещё двести десять тысяч. Проценты там росли так, что она ночами пересчитывала их в телефоне и не верила цифрам.
— Мам, я всё верну, — говорил Денис. — Вот как только на ноги встану.
Вклад она копила лет десять, с ателье и с заказов на дом: подшить, ушить, перешить молнию. Семьсот тысяч были отложены на зубы, с которыми давно пора было что-то делать, и на поездку к сестре. Света каждый год звала её в Анапу, и каждый год Валентина обещала «в следующем». После долгов сына на вкладе осталось триста тридцать. Зубы она опять отложила, а Свете сказала, что на работе завал.
Через полгода Дениса сократили вместе с половиной отдела. Сначала он честно рассылал резюме.
— Представляешь, сорок пять тысяч предлагают. Мне, с моим опытом.
— Сорок пять тоже деньги. Поработаешь, а там найдёшь лучше.
— Мам, ну ты не понимаешь. Пойду на сорок пять, так и останусь на сорок пять. Надо себя ценить.
Ценил он себя полтора года. Резюме на сайте посмотрели сто двенадцать раз, иногда даже звонили, и Денис отвечал, что подумает. Пару месяцев он возил чьи-то запчасти на чужой машине, но с хозяином машины поругался.
Алименты при этом никуда не делись. Приставы теперь считали их со средней зарплаты по стране, выходило двадцать четыре тысячи в месяц. Валентина не стала ждать нового долга и каждый месяц переводила их Лене со своей карты сама.
— Валентина Сергеевна, спасибо вам, — сказала Лена однажды по телефону. — Только вы ему не говорите, что я знаю, что это вы.
— Да он и не спрашивает.
Вечерами Валентина садилась за швейную машинку в углу своей комнаты и шила до одиннадцати. Машинка стояла между шкафом и кроватью, и колени упирались в боковину. В другую комнату её не поставишь, там жил Денис с компьютером и большим телевизором, который он забрал при разводе.
— Ты бы хоть в магазин сходил, раз дома сидишь.
— Схожу, мам. Скинь список.
Список он терял, приносил не то, а сдачу оставлял себе: ну неудобно же, мам, даже на кофе в автомате не иметь.
Ванную пора было делать давно. Под ванной подтекало, и Тамара Ильинична снизу дважды поднималась с претензиями. В последний раз пришла с фотографией жёлтого пятна на своём потолке.
— Валя, я тебя уважаю, но у меня потолок, понимаешь? Я его три года назад белила. В следующий раз сразу в управляющую иду.
— Тамара Ильинична, весной сделаю.
Весной Валентина сняла с вклада всё, что оставалось, и добавила с зарплаты. Через знакомую из ателье нашлась бригада: Рустам и Павел, спокойные, аккуратные, без лишних разговоров. Посчитали так: работа двести десять тысяч, материалы и сантехника примерно сто пятьдесят. Плитку она выбрала светло-серую, под камень, с полосой мозаики посередине стены.
— Мам, а может, тёмную? — Денис заглянул в каталог через её плечо. — Сейчас тёмное модно.
— Тёмная в нашей ванной будет как погреб. Мне в этой ванной жить, а не в журнале.
— Ну как хочешь.
На этом его участие в выборе закончилось. Зато в самом ремонте он участвовал. Валентина уходила в ателье к девяти, бригада приходила к десяти, и Денис открывал им дверь.
— Да, мам, нормально всё, работают, я слежу, — отвечал он, когда она звонила днём.
Следил он, как потом рассказал Рустам, так: выходил утром в шортах, говорил «давайте аккуратнее» и шёл досыпать. Однажды заставил Павла переклеить угловую плитку, хотя та была ровная. Потом выяснилось, что он просто стоял под углом.
— Валентина Сергеевна, вы не обижайтесь, — сказал Рустам, когда она отправляла последний перевод. — Сын у вас хороший, но больше ремонт ему не доверяйте. Мешал он нам больше, чем помогал.
— Я и не доверяла. Я на работе была.
И всё-таки, когда всё было готово, они стояли в ванной вдвоём, и ей было хорошо. Белая ванна, светлые стены, смеситель, который не надо крутить двумя руками.
— Красота, мам, — Денис обнял её за плечи. — Смотри, как мы с тобой сделали.
Это «мы» её тогда не царапнуло. Наоборот, было приятно: хоть дверь открывал, хоть один раз съездил на рынок за затиркой, когда её не хватило. В тот же вечер они вместе выбирали на маркетплейсе шторку и коврик. Денис выбирал долго и придирчиво и выбрал хорошие. Валентина оплатила и даже не поморщилась.
Тамара Ильинична поднялась посмотреть, потрогала затирку ногтем и сказала, что за свой потолок теперь спокойна.
Через месяц у Дениса появилась Алёна: тридцать один год, старший менеджер в салоне связи, хорошее пальто и такой тон по телефону, что сразу было понятно, эта своё не упустит.
— Мам, ты только не говори ей, что я не работаю, — попросил Денис перед первым визитом.
— А что говорить?
— Ну, что я в поиске. Проекты рассматриваю. Это же правда.
— Денис, ей тридцать один, она всё равно узнает.
— Мам, ну пожалуйста. Мне это важно.
Алёна пришла, вымыла руки и выглянула из ванной с удивлённым лицом.
— Ничего себе. Недавно делали?
— Это я маме сделал, — быстро сказал Денис. — Летом.
Валентина хотела уточнить, но Денис посмотрел на неё так же, как в детстве, когда разбивал что-нибудь и просил не говорить отцу. И она промолчала. Пусть, решила она, девушка хорошая, сын старается.
Потом пришла Ирина Викторовна, и случилась та самая табуретка в коридоре. За столом всё крутилось вокруг Дениса: он рассказывал про «одну тему с ребятами», о которой Валентина слышала впервые.
— А вы, Валентина Сергеевна, где трудитесь? — спросила гостья.
— В ателье, на подгонке.
— А, швея, — кивнула Ирина Викторовна так, будто услышала «гардеробщица». — Ну хорошо, руками работать тоже кому-то надо.
— Мама у нас и по плитке мастер, — засмеялся Денис. — Хотела самую дешёвую взять, я еле отговорил. Говорит, какая разница, всё равно стены.
Алёна засмеялась. Ирина Викторовна улыбнулась понимающе.
— Это возраст, сынок. Наше поколение всё экономит.
У Валентины загорелись щёки. Она понимала, что если сейчас начнёт про чеки, то будет выглядеть мелочной старухой, которая при гостях считает копейки и позорит сына.
— Хорошо, что сын у меня со вкусом, — улыбнулась она, и все опять засмеялись, Денис громче всех.
Вечером она мыла посуду, а он стоял в дверях кухни с телефоном.
— Денис, зачем ты так про плитку сказал?
— Мам, ну это шутка. Посидели же нормально.
— Я её сама выбирала и сама оплачивала.
— Да я не спорю, что ты оплачивала. Но ремонтом-то занимался я. Ты знаешь, сколько я нервов с этими строителями потратил, пока ты на работе сидела?
Он в это верил. Совершенно искренне.
Тамара Ильинична поймала её у почтовых ящиков через неделю.
— Валя, может, и не моё дело, — начала она тем голосом, каким начинают именно своё дело. — Стою у лифта, а твой с девушкой спускается. Она его спрашивает, чего мама у тебя такая тихая. А он ей: мать у меня простая, ей что ни сделай, всё дворец. Я ей ремонт сделал, теперь до конца жизни довольная будет.
Валентина молчала.
— Я не ссорить вас, — заторопилась соседка. — Я же видела, кто со строителями расплачивался. И кто ко мне за потолок извиняться ходил, тоже помню. И ещё, Валя. Если он вдруг съедет, ты мне скажи. Внук мой, Артёмка, в техникум поступил, а в общежитии мест нет. Я бы платила нормально, и мальчик он тихий, не то что некоторые.
Теперь стало понятно, откуда сочувствие. Но фраза от этого легче не стала. Валентина поднималась пешком на четвёртый этаж и вспоминала, как шила Денису костюмы на утренники, волка, мушкетёра, и воспитательница спрашивала, где брали. Как после ухода мужа, когда Денису было девять, брала заказы на дом, чтобы сын ходил в нормальной куртке. Как он сидел у неё под столом и собирал рассыпанные булавки магнитом. Простой она была всегда, и он знал это с первого дня.
В воскресенье Денис попросил накрыть стол получше: придут Алёна с мамой, разговор есть. Валентина запекла курицу с картошкой и нарезала салат из свежих овощей.
— В общем, мы с Алёной решили жить вместе, — объявил Денис, когда разлили компот. — У Алёны хозяйка цену подняла до тридцати пяти. Глупо столько отдавать чужому человеку, когда у нас две комнаты и ремонт свежий.
— Очень разумно, — кивнула Ирина Викторовна. — Сынок ремонт делал, имеет право.
— Только, мам, машинка твоя, — продолжил Денис. — Алёна говорит, ты до ночи строчишь, а стенка тонкая. Может, ты бы её в ателье отвезла? Или летом к тёте Свете в Анапу, она же тебя сто лет зовёт.
— На всё лето в Анапу, — повторила Валентина. — На какие деньги, Денис?
— Ну, придумали бы.
— Нет, — сказала она. — Алёна здесь жить не будет.
Ирина Викторовна приподняла брови. Алёна посмотрела на Дениса. Денис улыбнулся гостям, как улыбался тогда про плитку.
— Мам, ну ты пойми. Ты у нас как подкладка. Вещь нужная, никто не спорит, без неё пальто форму не держит. Но на люди в подкладке не выходят.
И ему стало легче. Это было видно: плечи опустились, лицо разгладилось, он даже потянулся за курицей. Ирина Викторовна хмыкнула.
Подкладки Валентина вшивала тридцать пять лет. Знала, как кроить по косой и где оставить припуск, чтобы рукав не тянул. Знала, что именно подкладка держит пальто, когда верх уже потёрся.
Она встала, сходила в комнату и вернулась с жестяной коробкой из-под леденцов. Поставила её на стол между курицей и салатом и открыла.
— Это договор с бригадой, — она положила листок перед Ириной Викторовной. — Двести десять тысяч, заказчик Белова Валентина Сергеевна. Это чеки на плитку, ванну и смеситель, ещё сто пятьдесят. Это квитанция от приставов, сто шестьдесят тысяч, долг по алиментам на Сонечку. Это микрозаймы, двести десять. А это выписка из банка, переводы Лене, по двадцать четыре тысячи каждый месяц. Полтора года, с тех пор как Денис рассматривает проекты.
— Мам, ты что делаешь, — сказал Денис очень тихо.
Ирина Викторовна положила вилку. Алёна взяла выписку, достала телефон и что-то посчитала.
— Миллион сто шестьдесят две, — сказала она, ни на кого не глядя.
— Это я не к тому, чтобы вернули, — Валентина закрыла коробку. — Просто чтобы про подкладку всё было понятно.
— Нормально же сидели, — пробормотал Денис. — Ну раз так, я сам к Алёне перееду.
Алёна промолчала. Ирина Викторовна вытерла пальцы салфеткой и сказала, что им, пожалуй, пора.
Переезжал он четыре дня.
В первый день он достал с антресолей две большие сумки и поставил открытыми посреди комнаты, на виду.
— Мам, ты мою серую толстовку не видела? Наверное, опять куда-то переложила.
Толстовку он нашёл в собственной сумке, куда положил её час назад.
На второй день он долго разговаривал с Алёной в коридоре, так, чтобы было слышно на кухне.
— Да, собираюсь. Ну что поделать, мама так решила. Да нет, она не против тебя, она против всего.
Валентина гладила на кухне чужую юбку.
На третий день он сел напротив неё за ужином, хотя раньше всегда ел у себя перед компьютером.
— Мам, я же туда с одной сумкой ухожу. Ни работы, ни жилья. Алёна после воскресенья со мной через губу разговаривает. А мама её вообще.
— Понимаю.
— И что?
— Ешь, остынет.
Он ждал. Ждал, что она скажет «оставайся», или «давай подумаем», или хотя бы заплачет, чтобы можно было её пожалеть и великодушно остаться. Хватило бы одной фразы, и машинка до конца жизни простояла бы между кроватью и шкафом. Валентина доела и пошла мыть тарелку.
На четвёртый день он ушёл. На площадке обернулся.
— Ключи пока себе оставлю. И я тут, между прочим, прописан. Так что не надо меня как квартиранта выставлять.
На следующий день Валентина зашла к юристу, который принимал по записи в соседнем с ателье здании. Молодой парень в очках выслушал её минут пять.
— Квартира ваша, куплена в две тысячи девятом?
— Да. Я тогда мамину продала и добавила.
— Сын только зарегистрирован, собственности у него нет. Пока прописан, формально пользоваться жильём вправе.
— А если он уже у женщины живёт и вещи забрал?
— Тогда суд, скорее всего, признает, что право он утратил, и снимут с учёта. Но это ваше решение. Торопиться не обязательно.
— Я пока просто хотела знать, — сказала Валентина.
Дома она долго стояла на пороге его комнаты. Диван, старый шкаф и светлое пятно на обоях, где висел телевизор.
В субботу пришли Рустам с Павлом и за два часа всё поменяли местами. Машинка переехала на большой стол, который Валентина взяла на маркетплейсе за восемь тысяч. Рядом встал стеллаж для ниток и тканей, из антресолей достали манекен, который пятнадцать лет пролежал там в разобранном виде. Гладильную доску больше не нужно было раскладывать посреди коридора.
— Тут и примерки принимать можно, — оглядел комнату Павел.
— Девочки из ателье давно говорят, бери на дом, чего ты ютишься.
Вечером позвонила Тамара Ильинична. Заглянула, оценила стол, манекен, стеллаж.
— Валя, это что у тебя такое?
— Мастерская.
— Ну и правильно, — сказала соседка совсем другим голосом, без всякого расчёта. — Артёмку я, пожалуй, к сестре в Заречный отправлю, оттуда до техникума тоже на автобусе недалеко. Ты тут работай, нечего тебе в углу сидеть. Мне, кстати, пальто укоротить надо. Возьмёшь?
— Приносите.
Денис позвонил через три недели, в воскресенье вечером. Голос бодрый, но за тридцать четыре года Валентина научилась слышать, когда он бодрится.
— Мам, привет. Как ты там?
— Работаю.
— Тут такое дело. У Алёны хозяйка квартиру продаёт, с декабря надо съезжать. Алёна к матери переезжает, а Ирина Викторовна сказала, что безработного в свою однушку не пустит. Так и сказала, представляешь?
— Представляю.
— Ну я и подумал, может, я пока к тебе? Ремонт же я тебе делал, хоть помоюсь по-человечески в своей ванной.
Он засмеялся, давая понять, что шутит.
— Ремонт мне Рустам с Павлом делали, — сказала Валентина. — Ты им дверь открывал. А комнаты твоей больше нет, там мастерская.
— В смысле нет? Я там прописан вообще-то.
— Прописка у тебя есть, Денис. А комнаты нет.
— Мам, ну куда мне идти? Ни работы, ни денег.
— Ты мне два года назад на пороге слово давал, что на ноги встанешь. Помнишь?
— Ну давал, и что?
— А месяц назад сказал, что у тебя начинается нормальная жизнь, другой уровень. Значит, встал. Вот и стой, сынок. А я подкладкой поработаю, мне не привыкать.
— Ты это специально запомнила? Я же образно говорил.
— И я образно. Соберёшься на собеседование, звони, рубашку поглажу. А жить, Денис, давай сам.
Он бросил трубку. Валентина положила телефон рядом с машинкой. Пришёл перевод от Тамары Ильиничны, тысяча двести за укорачивание. Валентина выписала квитанцию, положила её в жестяную коробку из-под леденцов поверх старых чеков, потом приложила пальто к манекену и стала намечать мелом новую длину.
