Ржавая вода стояла на верстаке ровной лужей, и в ней плавала стружка. Егор поднял немецкий присадочный фрезер за корпус, наклонил — из вентиляционных щелей двигателя потекло. Восемьдесят пять тысяч. Весь последний крупный заказ.
— И чего ты уставился, Егорушка, будто я тебе тут миллионный убыток нанесла? — голос Тамары Геннадьевны, его тёщи, звучал с крыльца бодро, даже с вызовом. Она вытирала руки о фартук и ничуть не смущалась. — Ну, сорвало шланг. Я рассаду поливала, насос на полную включила, его и сорвало. Откуда ж мне знать, что у тебя тут всякая рухлядь прямо под струёй разложена?
— Тамара Геннадьевна, дверь была заперта на щеколду, — как можно тише произнёс Егор, вытирая ветошью станину. У стены разбухли три готовых мебельных фасада из сухого ясеня, которые завтра утром должен был забрать заказчик из Воронежа. — Вы её сами открыли, чтобы шланг через порог напрямую кинуть. Я же просил не заходить сюда без меня.
— Ой, просил он! Хозяин-барин выискался! — Тамара Геннадьевна всплеснула руками и шагнула в мастерскую, прямо резиновыми галошами по чистой сухой стружке. — Ты не забывайся, зятёк, чья тут земля под ногами! Мои шестнадцать соток! Я этот участок от завода ещё при царе Горохе получала, горбатилась тут! А ты в моём сарае свои деревяшки строгаешь, пылищу разводишь, электричество жжёшь, да ещё мне указывать смеешь, куда мне со шлангом ходить?
— Мама, ну зачем ты опять начинаешь, — раздался сзади тихий, виноватый голос.
Ксюша стояла у косяка в своём лучшем платье василькового цвета. У неё сегодня был день рождения — тридцать пять лет. Она с самого утра накрывала стол в большой беседке, запекала утку с гречкой и надеялась, что хотя бы сегодня обойдётся без крика. Когда тёща начинала распекать Егора, Ксюша всегда вот так втягивала голову в плечи и становилась как будто меньше ростом. От этого Егору делалось больнее, чем от залитого двигателя и испорченного ясеня. За себя бы он давно ответил, но стоило ему открыть рот, как тёща тут же срывалась на дочь, доводила её до приступа удушья, а потом сама же демонстративно капала себе в рюмку корвалол.
— А что я начинаю, Ксюша? Правду говорю! — Тамара Геннадьевна мгновенно переключилась на проверенную, самую больную тему. Голос её обрёл знакомую певучую скорбь, от которой у Егора сводило скулы. — Другие мужики к тридцати пяти годам жёнам по двое-трое ребятишек дарят! Вон у Зинаиды с соседней улицы внук в первый класс пошёл, у Светланы двойняшки бегают, смех во дворе стоит! А у нас что? Тишина, как в склепе! Только визг его пилы с утра до ночи! Деревяшки он стругает, мастер краснодеревщик! Взял девку цветущую, здоровую, а толку от него — как от пустого места. Из-за твоей гнилой породы, Егорушка, моя дочь тридцать пять лет встречает без дитяти! Бракованный ты мужик, уж прости за прямоту, накипело у матери!
Ксюша судорожно вздохнула, опустила глаза в пол и быстро зашептала:
— Мама, перестань, пожалуйста, гости уже у калитки, дядя Лёня приехал. Не надо при всех, я тебя умоляю.
— Пусть знает своё место, — отрезала Тамара Геннадьевна, поправляя высокую укладку, и величаво поплыла к беседке встречать младшего брата.
Егор остался у верстака. Ветошь он стиснул так, что из неё закапало на пол.
Земля под ногами действительно по документам принадлежала Тамаре Геннадьевне. Пять лет назад, сразу после свадьбы, у них с Ксюшей были деньги на первый взнос по ипотеке — хотели брать двухкомнатную квартиру в новом микрорайоне на окраине Липецка. Егор тогда продал свою добрачную малосемейку в Грязях, добавил всё, что скопил на лестницах и кухнях под заказ, вышло почти четыре миллиона. И тут Тамара Геннадьевна встала стеной. Зачем, мол, вам эта бетонная клетка и кабала у банка на двадцать лет? У меня в пригороде участок огромный, газ по меже, старый дом с печкой стоит — стройтесь рядом, живите на воле, а мне под старость лет стакан воды подадите, всё равно ведь кроме Ксюши у меня никого нет, всё ей одной останется!
Егор тогда сомневался, предлагал хотя бы выделить долю в участке и оформить стройку на них с Ксюшей. Но тёща устроила такой концерт со слезами о недоверии родной матери, а Ксюша так умоляюще смотрела на мужа, что он махнул рукой. Не чужие же люди.
За эти годы он вложил в участок не только свои четыре миллиона, но и каждую копейку, которую зарабатывал в столярке. На месте старой гнилой времянки вырос добротный двухэтажный дом из газосиликата, облицованный светлым кирпичом. Егор сам крыл крышу металлочерепицей, сам паял полипропиленовые трубы отопления, сам выкладывал плитку в ванной и собирал ясеневую лестницу на второй этаж — без единого скрипа, ступенька к ступеньке, на загляденье. Старый тёщин дом с печкой остался у забора, теперь там была летняя кухня. А сарай, которым тёща попрекала при каждом случае, Егор перестроил с фундамента: залил бетонную стяжку, утеплил стены каменной ватой, провёл отдельную трёхфазную линию. По общему счётчику за весь участок, включая тёщины обогреватели и теплицы, тоже платил он. Тамара Геннадьевна всё равно звала мастерскую сараем.
Но хуже денег было другое — клеймо «пустого, бракованного», которым тёща последние два года била его наотмашь при каждом удобном случае.
Егор вытер руки насухо, снял рабочий фартук и вышел во двор. Под навесом у мангала уже стоял Леонид Геннадьевич — младший брат тёщи, которого в семье все звали просто дядей Лёней. Полная противоположность своей шумной сестре: невысокий, кряжистый, в чистой клетчатой рубашке, всю жизнь проработавший слесарем-ремонтником на тракторном заводе. Жил он на другом конце города и к сестре заезжал только по праздникам. Увидев Егора, дядя Лёня молча протянул ему широкую ладонь с въевшимся в кожу машинным маслом и крепко сжал.
— С именинницей тебя, Егор. Что нос повесил? Опять Тома стружку снимает?
— Шланг у неё в моей мастерской сорвало, дядь Лёнь. Фрезер залила и три фасада готовых под заказ.
Дядя Лёня покачал головой и цокнул языком:
— Узнаю сеструху. Сама нашкодит, а виноват тот, кто рядом стоял. Ты близко к душе не бери. Пойдём за стол, Ксюшка там сама не своя.
За большим дубовым столом в беседке — его Егор тоже сколотил сам два года назад — уже сидели гости: две тёщины подруги из бывшего стройтреста, её институтская подруга Маргарита Семёновна, двоюродная сестра Ксюши Лариса с мужем, тётя Валя, жена дяди Лёни. Маргарита Семёновна, сухая, аккуратная, в очках на цепочке, снимала с утки кожу и складывала её на край тарелки. Тамара Геннадьевна восседала во главе стола, как генеральша на параде, и громко командовала, кому какую тарелку передать.
Ксюша присела с краю, рядом с Егором. Он под столом накрыл её холодную ладонь своей, и она еле заметно сжала его пальцы в ответ.
Егор смотрел на жену и вспоминал, как два года назад они сидели в частном центре репродукции. Ксюша тогда уже год ходила сама не своя: беременность не наступала, а мать каждый божий день твердила, что надо проверяться. Пожилой, очень спокойный врач изучил анализ Егора и отложил листок.
— У вас, молодой человек, показатели в норме. С такими отцами становятся без всяких проблем.
— А у меня? — спросила Ксюша.
— А вас будем смотреть. Вот направление на проверку проходимости труб. Операции были?
— Только аппендицит. В девятнадцать лет, в областной больнице.
— Тогда поднимите выписку из той больницы. После воспалений в животе бывают спайки, и иногда это вся причина.
Когда они вернулись домой и рассказали об этом визите, Тамара Геннадьевна подняла такой крик, будто их ограбили на вокзале. В частных клиниках, кричала она, сидят шарлатаны, которым лишь бы здоровых женщин трубками продувать да деньги тянуть, норму они всем подряд пишут, чтобы потом ЭКО продать! У её дочери по женской части всё чище хрусталя, в их породе все рожали с полувзгляда! Направление она забрала у Ксюши из рук и сунула в карман фартука. А выписка? Да где ж её теперь найдёшь, столько лет прошло, затерялась.
— Сначала мужа у Риты перепроверим, — решила она. — У неё лаборатория ведомственная, там за деньги не рисуют.
Егор сдал анализ повторно у Маргариты Семёновны. Через три дня Тамара Геннадьевна торжествующе положила перед ним на кухонный стол распечатку с синей печатью: подвижность почти нулевая, бесплодие, лечить бесполезно. Маргарита Семёновна по телефону лично подтвердила Ксюше: «Девочка моя, тебе и проверяться незачем, не давай себя шприцами мучить. Причина мужская, врождённая. Тут только донор или из приюта брать».
Про донора Ксюша и слышать не хотела. «Мне чужого не надо, мне твоего», — сказала она тогда Егору и проплакала всю ночь.
Егор хотел пересдать анализ в третьей лаборатории, в Москве или Воронеже, но у Ксюши случился такой срыв, она так рыдала у него на груди и просила больше не бередить душу, что он отступил. Решил: пусть лучше все шишки валятся на него одного, у него спина широкая, выдержит. Лишь бы Ксюша не изводила себя. Направление на трубы так и осталось у тёщи в кармане фартука. А то, что Ксюша всё равно тайком плакала по ночам и ездила по монастырям, Егор списывал на женское горе.
— Ну, дорогая моя доченька, — Тамара Геннадьевна поднялась со своего места, поправив кружевной воротник блузки. Гости затихли. — Тридцать пять лет тебе сегодня. Возраст зрелый, серьёзный. Всё у тебя, кажется, есть: и дом полная чаша, который мы с тобой на нашей родной земле подняли, и одета-обута не хуже людей, и в проектном бюро тебя ценят. Одного только мне, матери, Господь не даёт дождаться — внуков понянчить на старости лет!
Ксюша замерла, уставившись в тарелку с нетронутой уткой. Тётя Валя неловко кашлянула и дёрнула золовку за рукав:
— Тома, ну будет тебе, праздник ведь у девчонки. Пожелай здоровья, радости!
— А какая у женщины радость без ребёнка, Валя? — громко и трагично вопросила Тамара Геннадьевна, обводя гостей страдальческим взглядом. — Я ведь ночами не сплю, всё думаю: за какие грехи моей девочке такое испытание выпало? А всё потому, что замуж надо было выходить с оглядкой, здоровье проверять до загса! Вот терпим теперь, крест свой несём всей семьёй. Другая бы тёща давно такого зятя взашей со двора погнала, а я молчу, я жалостливая, я всё прощаю!
Подруги из стройтреста сочувственно закивали, поглядывая на Егора с брезгливой жалостью. Егор сжал край столешницы так, что пальцы заныли, и уже открыл рот, но его опередили.
По столу глухо, тяжело стукнула широкая ладонь дяди Лёни. Звякнули вилки о края тарелок. Лариса так и не донесла кусок до рта.
— А ну тормози, Тамара, — негромко, но веско произнёс дядя Лёня. — Совсем уже берега потеряла. Сидишь в доме, который парень от фундамента до конька своими руками выстроил, ешь за его столом, на его деньги купленное, и его же в грязь лицом при гостях макаешь?
— Лёня, ты не лезь не в своё дело! — взвизгнула Тамара Геннадьевна. — Ты в наших семейных болячках ничего не смыслишь! У Егора справка имеется, там чёрным по белому написано, что он пустоцвет! Вон Рита сидит, она сама анализ делала! Рита, скажи!
Маргарита Семёновна промокнула губы салфеткой и, не поднимая глаз, кивнула:
— Анализ есть анализ, Лёня.
Дядя Лёня медленно перевёл тяжёлый взгляд из-под густых седых бровей с одной на другую.
— Рита, значит, — сказал он. — Та самая Рита, что тебе в одиннадцатом году уколы для Ксюшки расписывала? А ты, Томка, про другую справку рассказать не хочешь? Настоящую. Которую в две тысячи одиннадцатом в областной больнице выдали.
Тамара Геннадьевна осеклась на полуслове. Она стояла с поднятой рукой, и вся её генеральская спесь в одну секунду слетела.
— Ты чего мелешь, старый? — сипло выговорила она, пытаясь перевести всё в шутку, но губы не слушались. — Какой ещё одиннадцатый год? Перегрелся у мангала? Сядь сейчас же и не порти Ксюше праздник! Валя, уйми ты своего мужика, он пьяный!
— Я, Тома, за рулём и кроме кваса твоего ни капли не брал, ты это лучше меня знаешь, — ровно ответил дядя Лёня. — Шестнадцать лет я молчал, потому что ты мне тогда в ноги кидалась, клялась, что Ксюшке сама всё расскажешь, когда она замуж соберётся. Я и думал — сказала. Думал, они по врачам потихоньку ходят, не трезвонят. А ты, выходит, дочери ни слова, а на парня ещё и справку от Ритки повесила?
— Дядя Лёня, — голос Ксюши прозвучал совсем тонко, почти по-детски. Она привстала со скамьи. — О чём вы? Мне тогда девятнадцать было. Мне аппендицит вырезали в октябре, вы же сами нас с мамой из больницы на своей синей «Ниве» забирали.
— Забирал, дочка. Четырнадцатого октября, как сейчас помню. Ты до этого в сентябре на практику под Задонск ездила, в агрофирму, помнишь? В вагончиках жили.
— Помню. Я там простыла.
— Не простыла, Ксюшенька. Застудилась по-женски, температура под сорок две недели шпарила. А мать тебя в больницу не пустила.
— Я её лечила! — сорванным голосом выкрикнула Тамара Геннадьевна, хватаясь за край скатерти. — У неё учёба только началась, практику бы не зачли! Да и что бы на улице подумали — девка незамужняя в гинекологии лежит! Я ей сама уколы колола, какие Рита посоветовала!
Маргарита Семёновна смотрела в тарелку.
— Докололись вы с Ритой до того, что девку без сознания по скорой на стол увезли, — жёстко сказал дядя Лёня. — Когда внутри уже всё гноем залило и аппендикс заодно воспалился. Я три часа под операционной в коридоре сидел. И при мне хирург вышел, пожилой такой, в очках, и тебе прямо сказал: «Аппендикс — полбеды. Вы две недели гнойное воспаление дома лечили, трубы теперь в спайках, непроходимые. Сама вряд ли родит, только искусственное оплодотворение. Выписку берегите, покажете врачам, когда замуж соберётся».
— Мне на обходе сказали, что было воспаление и всё почистили, — медленно проговорила Ксюша. — Я думала, это про аппендикс.
Она провела ладонью по правому боку, где под васильковой тканью был шрам, который шестнадцать лет считала шрамом от аппендицита.
— А выписку ту мать твоя вечером в печке сожгла, — дядя Лёня кивнул на летнюю кухню у забора. — Вон в той самой. При мне. И сказала: «Молчи, Лёнька, как могила. Узнает Ксюшка, что это я её довела, — возненавидит, из дома уйдёт. Да и кто её такую замуж возьмёт?»
— Врёт он! — Тамара Геннадьевна повернулась к гостям. — Нет никакой выписки! Нету!
— Бумагу ты сожгла, мама, — сказала Ксюша. Голос у неё был тихий, но больше не дрожал. — А история болезни в больнице осталась.
Она повернулась к Маргарите Семёновне.
— Тётя Рита. В понедельник я иду в архив областной больницы за своей историей. А Егор пересдаёт анализ в Воронеже, при мне. Если там будет норма, я отнесу обе бумажки вашему главврачу. Или вы сейчас скажете, как было?
Маргарита Семёновна сняла очки, и они повисли на цепочке.
— Не надо главврачу, Ксюшенька, — сказала она тихо. — Нормальный у него анализ был. Хороший. Тома прибежала: если Ксюшу на трубы погонят, полезут в областную, поднимут историю, а там и мои уколы всплывут. Меня бы с заведующих в тот же день сняли.
— Рита! — выдохнула Тамара Геннадьевна.
Дядя Лёня тяжело поднялся из-за стола и бросил салфетку на скамью.
— Вот как оно было, Егор. Зря ты на себя чужую вину взвалил. Пошли, Валя. Ксюша, Егор, ночевать к нам едете, Валя постелит.
Гости потянулись со двора бочком, не глядя друг на друга. Маргарита Семёновна ушла первой, не попрощавшись. Через пять минут калитка хлопнула в последний раз, и у накрытого стола остались трое.
— Мама, — Ксюша выговорила это слово с трудом. — Два года назад нам дали направление. Ты его забрала. Мы бы сейчас уже ребёнка нянчили.
Тамара Геннадьевна не стала просить прощения. Она прижала фартук к глазам и заголосила на одной высокой ноте:
— Да я же как лучше хотела, неблагодарная ты девка! Я тебя одна без отца тянула, на двух ставках жилы рвала! Ну ошиблась с уколами, кто ж знал, что так повернётся? А скажи я тебе в девятнадцать, что ты пустая внутри, — ты бы что сделала? Руки бы на себя наложила!
— А два года назад?
Тамара Геннадьевна опустила фартук. Лицо у неё стало злое и усталое.
— А два года назад узнал бы твой Егорушка, что это ты порченая, а он здоровый, — ушёл бы в тот же день к другой, к здоровой. Кому нужна жена, которая сама родить не может? Я тебе семью сохранила, дура! Ну поворчала на него маленько, не переломился твой столяр. Зато при тебе.
— Он два года думал, что это из-за него.
— Побесится да успокоится. Куда он со двора пойдёт? У него тут мастерская, станки, заказы.
Ксюша посмотрела на мать ещё секунду, повернулась и пошла в дом.
Когда Егор поднялся на второй этаж, она уже стояла в спальне на табуретке и тянула с антресолей дорожную сумку.
— Мы уезжаем, — сказала она, не оборачиваясь. — Помоги снять.
Он снял обе сумки. Ксюша сгребала с полок свитера, потом остановилась и обвела взглядом комнату.
— Егор, тут же кровать твоими руками сделана. И шкаф. И четыре миллиона твоих. Как же мы теперь?
— Забудь про эти миллионы, Ксюш, — он застегнул молнию до упора. — Я столяр шестого разряда, у меня очередь на заказы до ноября расписана. Бокс под мастерскую мужики на базе давно предлагают. Заработаем.
Тамара Геннадьевна ждала их внизу, у подножия ясеневой лестницы.
— По закону тут каждый гвоздь мой! — закричала она. — Земля на меня записана, дом на меня оформлен! Ни одного договора у тебя нет, ты тут по документам никто! Уйдёшь — с голой спиной по съёмным углам мыкаться будешь!
— Оставьте себе, Тамара Геннадьевна, — просто сказал Егор. — Всё оставляю. Судиться не буду. Мне жена дороже кирпичей. Лестницу только не красьте, она под маслом, краска её задушит.
— Ксюшка, опомнись! — тёща схватила дочь за подол василькового платья. — Он тебя через месяц бросит, теперь-то знает, что ты сама родить не можешь!
Ксюша молча, но твёрдо отвела материну руку.
— Не трогай меня, мама. И не звони мне больше. Я не могу на тебя смотреть.
Ручной инструмент, фрезы и струбцины Егор перетаскал в рабочий «Ларгус» за воротами. Фуговальный станок решил забрать завтра, с прицепом. Три разбухших фасада тоже положил в машину: утром позвонит заказчику и переделает за свой счёт.
Уже в сумерках, разворачиваясь на узкой улочке, он в последний раз посмотрел на дом. За большим трёхстворчатым стеклопакетом, который он прошлой осенью сам выставлял по уровню, металось багровое лицо Тамары Геннадьевны. Она колотила кулаками по стеклу и что-то кричала им вслед — то ли проклинала, то ли звала назад. За плотными резинками уплотнителя не было слышно ни звука.
— В понедельник — в архив, потом к тому врачу, — сказал Егор, выводя машину на трассу к огням города. — Сколько попыток понадобится, столько и пройдём. А если врачи скажут, что тебе нельзя, — пойдём в школу приёмных родителей. Но вдвоём.
Ксюша кивнула и прислонилась щекой к его плечу, пахнущему сухой ясеневой стружкой.
Прошло два года.
В съёмной двухкомнатной квартире на шестом этаже новостройки на окраине Липецка было тихо. В углу у стены стояла детская кроватка из светлого бука с резными спинками. Егор делал её по вечерам в своём арендованном цеху, каждую реечку шлифовал вручную и покрыл не лаком, а пчелиным воском, чтобы пахло тёплым деревом.
Историю болезни из архива областной больницы Ксюше выдали через неделю. Врач в центре репродукции полистал её и покачал головой: «Хорошо, что подняли. Картина ясная, лишнюю диагностическую операцию делать не будем». В протокол ЭКО они попали по полису. Первая попытка, осенью, не получилась, и они переплакали её вдвоём на съёмной кухне, никого не виня. Со второй, прошлой весной, всё получилось.
Ксюша стояла у пеленального столика и застёгивала кнопки на хлопковом комбинезоне трёхмесячного сына. Мальчик дрыгал пухлыми пятками и разглядывал отцовскую бороду, когда Егор, уже одетый для цеха, наклонился поцеловать его на прощание. Назвали его Лёней, в честь дяди Лёни, который и из роддома их встречал вместе с тётей Валей.
— Мне вчера Лариса звонила, — негромко сказала Ксюша. — Видела маму на рынке. Та от соседей узнала, что у нас сын. Стояла между рядами с сумками и всем доказывала, что мы чужого взяли, не может такого быть, чтобы свой. А потом спрашивала у Ларисы наш адрес. Хочет приехать на внука посмотреть. Говорит, одной дом зимой топить дорого и крыльцо просело.
— Лариса адрес не дала?
— Не дала.
Егор осторожно погладил крошечную пяточку сына шершавым пальцем и пошёл к двери. Сегодня надо было сдавать обеденный стол из массива ясеня, а вечером они с дядей Лёней ехали смотреть участок на другом берегу реки — на свои, накопленные.
Когда дверь за ним закрылась, Ксюша взяла с подоконника телефон и открыла контакт «Мама». Последний звонок — два года назад. Она долго смотрела на экран, потом положила телефон экраном вниз на пеленальный столик. Удалять номер не стала.
