Он остался один.
Не то чтобы он этого хотел. Не то чтобы он этого не ждал. Просто так вышло. Сначала уехали одни. Потом — другие. Потом закрыли школу. Потом — магазин. Потом перестал ходить автобус. И остался он. Один на всю округу.
Звали его Иван Данилыч. По паспорту — Данилов Иван Данилович. Семьдесят четыре года. Восемь зубов. Одна корова. Три курицы. И кот — рыжий, драный, с одним ухом.
И вот однажды, в начале июня, к нему приехали.
Приехали на двух машинах. Из района. С фотоаппаратом. С камерой. С какими-то бумагами. Молодые. Весёлые. Суетливые.
— Здравствуйте! Мы из газеты. Пишем репортаж. Про исчезающие деревни. Можно с вами поговорить?
Иван Данилыч посмотрел на них — долго, спокойно, как смотрят на реку или на огонь. Потом кивнул.
— Говорите.
Они засуетились — включили диктофон, навели камеру.
— Расскажите, как вы здесь живёте. Один. Трудно, наверное?
Иван Данилыч помолчал. Потом усмехнулся в усы.
— Трудно, — сказал он. — Трудно, когда людей много. Когда все чего-то хотят от тебя. А когда один — легко. Сам себе хозяин.
Журналистка — молодая, в очках, с блокнотом — удивилась.
— То есть вам нравится?
— А ты как думаешь? — Иван Данилыч прищурился. — Вот у тебя город. Квартира. Соседи за стенкой. Начальник на работе. В транспорте — давка. В магазине — очередь. Ты когда последний раз тишину слышала?
— Тишину? — Она растерялась. — Ну, не знаю…
— Вот то-то и оно. А у меня здесь тишина. Такая, что слышно, как трава растёт. Как река дышит. Как мыши под полом возятся. Это не каждому дано. Это — богатство.
Журналисты переглянулись. Такого они не ожидали. Обычно последние жители жалуются: трудно, одиноко, бросили, забыли. А этот — про богатство.
— Но как же… — начал было фотограф. — А если заболеешь? А если что случится?
— А если в городе заболеешь — сразу вылечат? — Иван Данилыч покачал головой. — Я, парень, семьдесят четыре года живу. Из них сорок — здесь. И ничего. Не болею. А если и прихватит — есть у меня радиостанция. Старая. Военная. Я по ней связываюсь с райцентром. Раз в сутки — контрольный сеанс. Если не вышел на связь — приезжают. Проверяют.
— И часто приезжали?
— А ни разу. Я всегда на связи.
Он засмеялся. Сухо. Коротко. Как кашель.
Журналисты попросили показать хозяйство. Иван Данилыч повёл.
Дом — большой. Рубленый. Ещё отцовский. Пять окон по фасаду. Крыша — шифер, уже замшелый. Двор — чистый. Подметён. Поленница — аккуратная, ровная. Баня — чёрная, приземистая. Хлев. Сеновал. Всё, что надо для жизни.
— Это вот — Марта, — сказал он, показав на корову. — Зорька была. Потом — Ночка. Теперь — Марта. Такая традиция у нас — всех коров называть по-разному. Чтобы каждая помнила: она — отдельная личность.
Корова жевала жвачку. Смотрела на гостей спокойно, с достоинством.
— А курицы — без имён. Курица — она и есть курица.
— А кот? — спросила журналистка.
— Кот — Рваный. — Иван Данилыч показал на рыжего кота, который сидел на заборе и лениво щурился на солнце. — Потому что ухо драное. В бою потерял. С крысой дрался. Крыса — во! Кот её победил, но ухо осталось на поле боя.
Журналистка записывала. Фотограф снимал. А Иван Данилыч вдруг остановился. Посмотрел на них. И сказал:
— Вы думаете, я — последний. Так?
— Ну… — журналистка замялась. — Вообще-то да. По документам вы последний житель этого населённого пункта.
— По документам — последний. — Иван Данилыч кивнул. — А по правде — нет. Тут ещё люди есть.
Журналисты опять переглянулись. Какие люди? На двадцать километров вокруг — ни души.
— Где? — спросил фотограф.
Иван Данилыч обвёл рукой окрестности. Лес. Река. Холмы.
— Вот они. — И показал на кладбище за околицей.
Кладбище было старое. С крестами. С оградками. С холмиками, которые уже сравнялись с землёй. Деревенский погост. Тихое место на взгорке, откуда видно всю деревню — вернее, то, что от неё осталось.
— Здесь у меня — все, — сказал Иван Данилыч. — Отец. Мать. Братья — их четверо было. Сёстры — две. Жена. Сын. Внук. Все здесь. Я один пока живой. Но это временно.
Он говорил спокойно. Без надрыва. Без жалобы. Как о погоде.
— Вот здесь — отец. Хороший мужик был. Строгий. Но справедливый. В войну не взяли — бронь была, потому что на лесозаготовках работал. Он всю войну лес валил. Говорил: «Я на фронте не был, но фронту помог». И правда — помог. Без леса что? Без леса ничего.
Иван Данилыч перешёл к следующей могиле.
— А это — брат старший, Степан. Погиб в сорок третьем. Под Курском. Даже могилы нет. Я сюда горсть земли привёз — с того поля. Ездил. Специально. В восьмидесятом. Привёз землю. Сюда закопал. И крест поставил. Он теперь здесь. Дома.
Журналистка перестала писать. Просто слушала.
— А это — жена моя, Анна. Аня. — Голос Ивана Данилыча чуть дрогнул. — Пять лет как нет. Рак. Увезли в больницу — не вернулась. Я здесь один остался.
— А сын? — тихо спросила журналистка.
— Сын в городе. В Сыктывкаре. Зовёт к себе. Квартира у него. Внуки. Говорит: «Отец, переезжай. Чего ты там один?» А я не могу. — Иван Данилыч помолчал. — Как я их брошу? — Он кивнул на могилы. — Они здесь. И я здесь. Мы — вместе. А если уеду — кто к ним придёт? Кто траву выкосит? Кто оградку поправит? Некому больше. Я — последний. Значит, мой черёд.
Они вернулись к дому. Солнце уже клонилось к закату. Длинные тени легли на землю. Иван Данилыч сел на лавку у ворот. Журналисты пристроились рядом.
— Я вам так скажу, — заговорил он, глядя на закат. — Вот вы пишете: «исчезающие деревни». «Последние жители». И жалость у вас. Мол, бедные, брошенные. А это неправильно. Это вы нас жалеете, а мы — вас.
— Почему? — спросила журналистка.
— Потому что вы думаете — деревня умерла. А она не умерла. Она просто уснула. Как медведь в берлогу лёг — на зиму. А зима когда-нибудь кончится. И проснётся деревня. И будет жить. Может, не сейчас. Может, не при мне. Но будет. Потому что земля эта — она людей любит. Она ждёт.
— Но ведь дома разваливаются… — сказал фотограф. — Школа — одни стены остались. Клуб — крыша провалилась. Магазин…
— Дома — это не деревня, — перебил Иван Данилыч. — Дома — это доски. Глина. Брёвна. А деревня — это люди. И пока здесь есть хоть один человек — деревня жива. Я вот здесь — и деревня жива. А когда меня не станет — ну, тогда посмотрим.
Он замолчал. Достал из кармана плоскую фляжку. Отхлебнул. Предложил гостям — те отказались.
— А знаете, что самое трудное? — спросил вдруг Иван Данилыч. — Не дрова. Не вода. Не печка. Самое трудное — это когда вечер. Тишина. И ты сидишь вот здесь, на лавке. И смотришь на пустые дома. И понимаешь: в этих домах — жизнь была. В том — свадьбу играли. В этом — дети рождались. В том — старики умирали. А теперь — ничего. Окна чёрные. Двери — настежь. И ветер гуляет.
Он снова отхлебнул.
— И тогда я начинаю разговаривать.
— С кем? — спросила журналистка.
— С ними. — Иван Данилыч кивнул на пустую улицу. — С теми, кто уехал. С теми, кто умер. Я выхожу вечером и говорю: «Здравствуй, Макаровна! Как спалось?» А она вроде отвечает: «Хорошо, Данилыч. А ты как?» И я говорю: «Да ничего. Вот корову подоил. Дров наколол. Чай вскипятил». И так мы разговариваем. Долго. Пока совсем не стемнеет.
Журналистка смотрела на него во все глаза. Она не знала, плакать или улыбаться.
— Это сумасшествие? — спросила она тихо.
— Нет. — Иван Данилыч покачал головой. — Это — память. Память — она ведь не в голове. Она — везде. В каждом доме. В каждой тропинке. В каждом камне. Я здесь живу — и память живёт со мной. А уеду — память умрёт. И тогда точно всё кончится.
Стемнело. Зажглись первые звёзды. Тишина стояла такая, что журналисты невольно понижали голос — как в храме.
Иван Данилыч вдруг встал. Пошёл в дом. Вернулся с гармошкой. Старой. Побитой. Сел обратно на лавку. Растянул меха.
— Знаете, что играли, когда последнюю свадьбу здесь гуляли? — Он усмехнулся. — Двадцать лет назад. Вон в том доме, с проваленной крышей. Лёнька женился. На Верке. Уехали потом в Ухту. А тогда — гуляли. Вся деревня.
Он заиграл. Гармошка пела — хрипло, но душевно. Мелодия простая, деревенская, под которую пляшут и плачут одновременно. И в этой тишине, в пустой деревне, музыка звучала странно и сильно. Как будто все, кто здесь жил, вдруг остановились и слушают.
Он играл недолго. Опустил гармошку. Посмотрел на журналистов.
— Вот так и живём. Я — и они. — Он кивнул в сторону кладбища. — Иногда кажется — они мне помогают. Особенно зимой. Когда снегу наметёт — не продохнуть. Выхожу — ан, тропинка уже протоптана. До колодца. До бани. До хлева. Кто протоптал? Не знаю. Может, ветер. А может — они.
Журналистка хотела что-то сказать, но не смогла. В горле стоял ком.
Утром они уехали.
Иван Данилыч стоял у ворот. Смотрел, как машины скрываются за поворотом. Рваный кот сидел на заборе. Марта мычала в хлеву — требовала дойки. День начинался. Обычный. Такой же, как вчера. Такой же, как завтра.
Журналисты уехали с мыслью, что написали хороший репортаж. Про последнего жителя. Про исчезающую деревню. Про одиночество.
А Иван Данилыч пошёл доить корову. Потом — поливать огород. Потом — чинить крыльцо. Потом — обедать. Потом — сидеть на лавке и смотреть на закат.
И когда стемнело, он, как всегда, вышел на пустую улицу. И сказал:
— Здравствуй, Макаровна! Как спалось?
И где-то в тишине, в шелесте ветра, в скрипе старой калитки ему послышался ответ:
— Хорошо, Данилыч. А ты как?
— Да ничего, — сказал он. — Вот гости приезжали. Из газеты. Спрашивали — трудно ли одному.
— А ты?
— А я сказал: легко. Когда один — легко.
Ветер тронул верхушки тополей. Где-то за рекой прокричала ночная птица. И тишина снова сомкнулась над деревней. Тёплая. Живая. Такая, которую слышно.
