Последний автобус из райцентра приходил в село в начале восьмого, вставал у магазина и дальше не шёл, так что кто приезжал, тот шёл по улице пешком, а по осени уже и в потёмках. Надежда в тот субботний вечер никого не ждала. Сидела на кухне, перебирала лук на зиму под треск дров в печке, и когда стукнула калитка, решила, что это Нина через дорогу опять за чем-нибудь пришла.
А на крыльце стояла Оксана с двумя большими сумками, и рядом Егорка с рюкзачком, сонный, всю дорогу, видать, в автобусе продремал.
– Оксана! – ахнула Надежда и кинулась открывать дверь пошире. – Да вы откуда? Чего не позвонили-то, я бы хоть встретила! Егорушка, заходи, родной, разувайся, ноги-то, поди, застыли!
Егорка повис у бабушки на шее, а Оксана занесла сумки в сени, поставила их у стены одну к другой и только тогда разогнулась. Устала она, видно, страшно, а глаза были сухие, и Надежда сразу почуяла неладное, хоть дочь и улыбнулась ей, как всегда.
– Мам, мы к тебе, – сказала Оксана. – Насовсем.
Надежда так и не поняла сперва, что услышала. Переспросила, а дочь только головой покачала и повела сына мыть руки. Потом уложила его в маленькой комнате, где он спал каждое лето, посидела с ним, пока не уснул, и вышла на кухню.
– Поссорились, что ли? – тихо спросила Надежда, закрывая дверь в комнату. – Оксан, ты скажи толком. Что у вас с Ромой вышло?
– Потом, мам. Не сейчас, ладно? – Оксана села к столу, сложила руки на коленях. – Я тебя прошу, не спрашивай пока.
– Да как же не спрашивать, когда ты с ребёнком, с сумками, на ночь глядя! Ну, поругались, с кем не бывает… Мы с отцом тоже, бывало, неделю не разговаривали, а потом ничего, жили! Поссорились – помиритесь, ребёнку отец нужен!
Оксана ничего не ответила. Встала, налила себе воды из ведра, выпила стоя и ушла к сыну. А Надежда осталась на кухне одна над луком, который уже не перебирался.
Роман был зять хороший, и это знала вся её небольшая родня, да и соседи знали. Женились они с Оксаной в городе девять лет назад, жили там же, снимали квартиру, а к тёще приезжали каждое лето на две недели, на весь отпуск. И уж тут Роман без дела не сидел, не такой он был! Сам, без всякой просьбы, брался копать картошку, косил траву у дома, таскал с Егоркой воду из колодца и смеялся, что в городе так не отдохнёшь. А когда три года назад Надежду положили на операцию в областную больницу, он каждый вечер после работы заходил к ней в палату, хоть ехать ему было через весь город. Соседки по палате всё завидовали – вот, дескать, какой у тебя сын заботливый. А Надежда и не поправляла их. Роман и сам звал её «мам», легко, по-доброму, будто так и было всегда.
Два года назад она отдала им деньги на первый взнос за квартиру. Шестьсот тысяч! Четыреста пятьдесят выручила за мужнину «Ниву», которую Виктор берёг пуще глаза и которую после его смерти она не смогла видеть под окном, а остальное было её, скоплено за много лет. Оксана тогда заплакала, а Роман обнял тёщу и сказал, что через год они купят своё жильё и первая гостья будет она. Деньги положили к нему на счёт. Через год квартиры не было, и Роман по телефону объяснял, что цены скачут, что нужно подкопить ещё, ещё полгодика, мам, не переживай… Надежда и не переживала. Чего переживать, когда у дочери такой муж!
Ночью Надежда долго не могла уснуть. Слышала, как Оксана вставала и выходила на кухню. На столе у дочери гудел и гудел телефон, а потом гудеть перестал. Видно, дочь его выключила. «С ним и не говорит, – думала Надежда, глядя в темноту. – Обиделась крепко. Ну, ничего… Отойдёт».
Утром, пока дочь с внуком спали, Надежда вышла в огород снять последнюю капусту, а заодно отошла к бане, подальше от окон, и набрала зятя. Роман ответил сразу.
– Мам, они у вас? – спросил он торопливо, и голос у него был виноватый, тихий. – Доехали? Я с ума тут схожу!
– Доехали, у меня. Рома, что у вас стряслось-то? Оксана молчит, как воды в рот набрала, ничего не говорит!
– Да я дурак, мам… – Роман тяжело вздохнул. – Накричал на неё. Устал, на работе всё не слава богу, сорвался, наговорил лишнего. Она обиделась, вещи собрала, и я её не удержал. Вы её не ругайте, она права. Пусть у вас поживёт, остынет немножко. Я в субботу приеду, через неделю, поговорим по-людски. Только ей не говорите, что я звонил, а то она ещё пуще рассердится.
– Не скажу, – пообещала Надежда. – Приезжай, Рома. Помиритесь, куда вы денетесь!
Положила трубку, и на душе у неё стало легко. Ну вот, так и думала! Накричал мужик сгоряча, с кем не бывает… Милые бранятся – только тешатся, а тут и вовсе ребёнок у них, девять лет вместе прожили. Надежда даже капусту срезала весело, в два кочана, и в дом пошла с улыбкой.
А в понедельник Оксана с утра одела Егорку, взяла из сумки синюю папку и повела сына в сельскую школу. Надежда смотрела им вслед из окна и не понимала, зачем. Вернулась дочь через час одна.
– Взяли, – сказала она, снимая куртку. – В первый класс, там всего девять человек. Учительница хорошая, Галина Петровна, говорят, строгая.
– Куда взяли? – не поняла Надежда. – Оксан, ты что, ты его в школу здешнюю записала? Так ведь в городе у него школа!
– Перевела я его, мам. Документы забрала ещё до отъезда. Медкарту, личное дело, всё.
Надежда так и села на табуретку… Значит, не сгоряча дочь тогда сказала «насовсем», не вчера это придумала! Значит, ходила в школу, просила, ждала, пока отдадут бумаги, и всё это время, выходит, собиралась сюда насовсем!
– А работа-то? – только и спросила она. – Ты ведь работала…
– Уволилась, мам. Расчёт взяла, отпустили без отработки.
– Да что же это… – Надежда всплеснула руками. – Оксан, ну скажи ты мне, что у вас вышло! Чем он так перед тобой провинился?
– Не сейчас, мам.
Вот и весь разговор. Оксана ушла в комнату разбирать сумки, а Надежда пошла в магазин за хлебом, потому что дома сидеть не могла. И у самого крыльца столкнулась с Ниной, соседкой через дорогу. Нина была женщина неплохая, только язык у неё был без костей, и всё, что делалось на улице, она узнавала первой.
– Надь, а твоя-то, никак, насовсем приехала? – спросила она, прищурившись. – Видала я, как она мальчонку в школу повела. Чего ж, с мужем не поладили?
– Погостить приехали, – ответила Надежда и почувствовала, что краснеет. – Отпуск у неё.
– Ну-ну, – усмехнулась Нина. – Отпуск, значит. А в школу-то на отпуск не записывают…
Надежда купила хлеб и домой шла быстро, не поднимая глаз. Стыдно ей было, будто это она сама от мужа сбежала! Ведь завтра вся улица будет знать, а там и всё село… Что Оксанка-то, у которой муж золотой, бросила его и с ребёнком к матери прикатила. А что люди скажут, как она им объяснит, когда сама ничего не знает?
Вечером, когда Егорка уснул, она не выдержала.
– Ты, Оксан, уж прости меня, а только я молчать не буду! – Надежда села напротив дочери, положила руки на стол. – Роман у тебя золотой. Не пьёт, на сторону не смотрит, тебя любит, сына любит, меня матерью зовёт… Чего ты ещё ищешь? Ну, накричал, так и ты, поди, не сахар! Шестьсот тысяч у вас лежат, вот-вот квартиру свою возьмёте, а ты всё бросаешь, с ребёнком по чужим углам!
Оксана вздрогнула, будто её ударили, и подняла на мать глаза. Хотела, видать, что-то сказать, губы шевельнулись… Но ничего не сказала. Встала из-за стола и ушла к сыну, тихо притворив за собой дверь.
– Какие ж это чужие углы, мам, – только донеслось из-за двери. – Это ж твой дом.
Надежда посидела ещё на кухне и решила, что ждать надо субботы. Приедет Роман, поговорят они вдвоём, и всё образуется. Не может быть, чтобы не образовалось!
Неделя тянулась долго. Оксана с утра провожала Егорку в школу, потом помогала матери по хозяйству, перекопала дальние грядки, сложила в сарай остатки дров, перемыла все окна к зиме. Работала молча и много, так ей, видать, легче было ни о чём не думать. Телефон её то и дело звонил, и она каждый раз смотрела на экран и сбрасывала. Надежда поглядывала на неё и вздыхала про себя: эх, гордая… вся в отца!
В субботу с утра Оксана собралась в райцентр.
– По делам, – сказала она коротко. – К обеду вернусь. Егорку не отпускай далеко, ладно?
А в одиннадцатом часу у калитки остановилась знакомая серая машина. Роман вышел, огляделся и неуверенно пошёл к крыльцу. Похудел он за эту неделю, лицо осунулось, но, увидев тёщу на крыльце, улыбнулся.
– Здравствуйте, мам.
– Здравствуй, Рома! Проходи, проходи, нет её, в райцентр уехала. – Надежда сама открыла ему дверь. – Егорка, гляди, кто приехал!
Егорка с визгом выскочил из комнаты и повис на отце. Роман подхватил его, закружил, а потом достал из машины коробку с конструктором, и мальчишка тут же уселся с ней на пол в комнате. Роман сидел рядом с сыном, помогал ему собирать какую-то машину, а Надежда глядела на них из кухни, и слёзы у неё сами навернулись. Вот же отец, вот же семья! И что этой Оксане надо?
Оксана вернулась в первом часу. Увидела машину у калитки ещё с улицы, Надежда видела в окно, как дочь на миг остановилась, а потом пошла дальше, к дому, уже быстрее. В сени зашла, не разуваясь, и встала в дверях комнаты.
– Уезжай, Рома, – сказала она тихо. – Я тебе всё сказала. Больше мне говорить нечего.
– Оксан, ну дай хоть поговорить… – Роман поднялся с пола, растерянный. – Я ж к вам приехал, к Егорке…
– С Егоркой видься. А со мной не о чем.
– Оксан, ну что ты при ребёнке-то! – вмешалась Надежда. – Человек к тебе за двести километров ехал! Хоть поговори с ним по-людски!
Оксана только глянула на мать, и та замолчала. Роман постоял, потом присел к сыну, поцеловал его в макушку, пообещал приехать ещё и ушёл. Спорить не стал, даже голоса не повысил, и Надежде от этого стало ещё горше. Вот ведь, какой тихий, какой виноватый, а она с ним, как с чужим!
Егорка плакал весь вечер. Спрашивал, почему папа уехал, почему папа не остался, и Оксана долго сидела с ним, гладила по голове, пока он не уснул. А потом вышла на кухню, где Надежда мыла посуду, и встала у стола.
– Мам, – сказала она негромко и твёрдо, и Надежда обернулась. – Ты его сама позвала?
– Не звала я… Он сам сказал, что приедет. Ну, звонила я ему, звонила! А что ж мне было делать, Оксан, сидеть и смотреть, как ты семью рушишь?
– Мам, послушай меня. – Оксана перевела дух. – Если ты его ещё раз пустишь в дом без меня, я уйду. И от тебя уйду. Не знаю пока куда, а уйду.
Сказала и ушла к сыну. А Надежда полночи лежала без сна, и так ей было обидно, что слёзы сами текли в подушку… Родная дочь ей, матери, грозится! Это за что же? За то, что мать ей добра хочет, что внуку отца сохранить хочет?
Прошло ещё три дня. Оксана с матерью говорили только по делу, да и то мало. Во вторник вечером, когда дочь с внуком уже легли, у Надежды зазвонил телефон. Звонил Роман.
– Мам, здравствуйте. Вы извините, что поздно… – Голос у него был тихий, просящий, какого Надежда раньше не слыхала. – Мам, выручите меня, а? Мне сто пятьдесят тысяч надо, до зарплаты. Срочно, прямо вот край! Я отдам, вы ж меня знаете. Только Оксане не говорите, она и так на меня злая. В субботу заеду, заберу.
– Сто пятьдесят? – переспросила Надежда. – Рома, да у меня таких денег…
– Сколько есть, мам. Хоть сколько. Очень надо!
Надежда пообещала подумать и положила трубку. Потом пошла в спальню, открыла шифоньер и достала из-под стопки простыней свёрток в старом платке. Это были её похоронные, отложенные по тысяче, по две, чтоб никого потом не обременять. Пересчитала на кровати. Сто двадцать тысяч, всё, что у неё было.
Она сидела над этими деньгами и думала. Вот ведь, Рома у неё никогда в жизни копейки не просил, а тут сразу сто пятьдесят, да ещё «до зарплаты»… Какая ж это зарплата такие деньги покроет, если он сам на съёмной квартире живёт? И тут Надежда вдруг будто проснулась. Да ведь у них шестьсот на квартиру лежат! Её шестьсот, Витины! Зачем ему в долг у тёщи-пенсионерки, когда у него на счёте такие деньги?
Надежда завязала платок, взяла свёрток и пошла на кухню. Оксана не спала, сидела у окна в темноте, и мать включила свет.
– Оксан, Рома звонил, – сказала она прямо, и голос её дрогнул. – Сто пятьдесят тысяч у меня просит, до зарплаты. Велел тебе не говорить. А я вот что хочу знать… Квартирные-то деньги где? Шестьсот тысяч мои где, Оксана?
Оксана долго смотрела на свёрток с деньгами. Потом закрыла лицо ладонями, и плечи её затряслись. Надежда даже испугалась, никогда она не видела, чтобы дочь так плакала, даже когда отца хоронили, – тогда она держалась.
– Нету их, мам, – сказала Оксана сквозь слёзы. – Ничего нету. Он всё проиграл.
– Как это проиграл? Во что?
– На ставках. Ну, на футбол, на хоккей… сначала по чуть-чуть, а потом… Год он играл, мам! Целый год, а я ничего не знала! Деньги-то у него на счёте лежали, я и не проверяла никогда, верила! Он говорил, копим, ещё полгодика… А их уже не было. Он и займов набрал, под проценты, в трёх местах. И отдавать нечем.
Надежда опустилась на табуретку. Свёрток с деньгами она так и держала на коленях, забыв о нём.
– А узнала я за две недели до приезда к тебе. – Оксана вытерла глаза рукавом. – Мне на работу звонить стали, чужие люди, и всё про его долги. Мол, передайте мужу, мол, мы знаем, где вы живёте… Перед людьми стыдно было, не знала, куда глаза девать. Я с ним говорила, он плакал, клялся, что бросит. А на другой день я в его телефоне увидела, что он опять ставит. С последних денег, мам! С тех, что за съёмную квартиру отдать нужно было! Вот тогда я и собралась.
– Да что ж ты мне сразу-то не сказала! – только и выговорила Надежда. – Ты ж мне ни словечка, а я… а я его в дом пускала, тебя при нём стыдила!
– Как я тебе скажу, мам? – Оксана подняла на неё мокрые глаза. – Ты эти деньги за папину «Ниву» отдала. Ты ж её продавала и плакала, я помню. Ну как я тебе скажу, что папину «Ниву» он проиграл? Думала, сама как-нибудь выкручусь, работу найду, отдам тебе понемногу… А ты его всё к нам зовёшь. А в субботу я в райцентре была у юриста, узнавала, как разводиться, раз у нас Егорка.
Тихо стало на кухне, только в печке ещё что-то потрескивало. Надежда смотрела на свёрток у себя на коленях. Вот ведь… Чуть не отдала! Последнее отдала бы, и сама бы радовалась, что зятя выручила! И дочь бы обратно отдала, к нему, туда, где звонят чужие люди и стыдно перед всеми. Собственными руками отдала бы, и ещё приговаривала бы, что ребёнку отец нужен…
А дочь все эти дни молчала. Почти месяц носила в себе такое, не спала по ночам, телефон выключала, чтобы мать не услыхала, кто звонит, а сама терпела, как мать её стыдит. Это чтоб мать не узнала про Витину машину… Чтоб матери не было больно!
– Доченька, – сказала Надежда, и губы у неё затряслись. – Да что ж ты у меня такая…
Она встала, подошла к Оксане и прижала её голову к себе, как маленькую. Так они и стояли, пока Оксана не перестала плакать. Потом Надежда отнесла свёрток в спальню, положила обратно в шифоньер, под простыни, и вернулась.
– Спи, Оксан, – сказала она. – Утром я сама ему позвоню.
Утром, пока Егорка завтракал, Надежда отозвала дочь в сени.
– Оксан, я Роману сейчас звонить буду. Ты мне скажи только одно: к Егорке-то ему можно приезжать? Мальчонка ведь по нему плачет.
Оксана подумала.
– Пусть приезжает, мам, Егорка ждёт. Отец он ему хороший, тут ничего не скажу… На каникулы. На день. И чтобы при тебе.
Надежда кивнула, проводила внука до калитки, а потом набрала зятя. Роман ответил сразу, и голос у него был обрадованный.
– Мам, ну что? Выручите?
– Нет, Рома, не выручу, – ответила Надежда спокойно, и сама удивилась, как спокойно это вышло. – Ни сто пятьдесят, ни десять. Оксана мне всё рассказала.
Роман замолчал. Надежда слышала, как он дышит в трубку.
– Мам… Я брошу, честное слово. Я уже почти бросил…
– Вот брось, Рома, а уж потом поглядим. Шестьсот моих – на твоей совести, назад я их не жду. Витину машину я тебе пока простить не могу… А к Оксане не езди, пока она сама не позовёт. К сыну приезжай на каникулы, на день. Ко мне в дом, при мне. Понял ты меня?
– Понял, – тихо сказал Роман.
Спорить он не стал. Надежда положила трубку, постояла у окна, глядя на улицу, где Нина уже шла через дорогу к магазину, и подумала, что Нине-то теперь всё расскажет, как есть. Пусть знает. Не Оксане стыдиться!
В начале ноября Оксана подала на развод. Раз у них общий сын, разводили через суд, и Роман не спорил, на заседание приехал, сказал судье, что согласен. В декабре суд их развёл. Оксана нашла место в райцентре, ездила туда автобусом каждое утро, а Егорка доучивался в сельской школе у строгой Галины Петровны и к Новому году уже читал бабушке по вечерам вслух.
На осенние каникулы Роман не приехал, только позвонил Егорке. А на новогодние приехал к сыну. Тихий, похудевший, поздоровался с бывшей тёщей сдержанно, кивнул, а не обнял, как раньше. Весь день они с Егоркой лепили во дворе снежную крепость, а к вечеру он стал собираться. Оксана вышла его проводить на крыльцо. Надежда видела в окно, что говорили они недолго, и что Роман кивал, а Оксана стояла спокойная. Потом он уехал.
– Бабушка, а папа ещё приедет? – спросил Егорка вечером, укладываясь спать.
– Приедет, – ответила Надежда, поправляя ему одеяло. – На весенние каникулы и приедет, к тебе.
– А к маме?
– А к маме – как мама решит.
Егорка подумал и уснул. А Надежда вышла на кухню, где Оксана проверяла его тетрадки, и села рядом. Больше она ни разу не сказала дочери «помиритесь»… Да и говорить тут было нечего! Всё уже было сказано, кому надо и как надо.
