Вера Григорьевна вернулась из районной больницы во вторник, после обеда, на рейсовом автобусе, и от магазина до своего дома шла с пакетом по улице долго, через каждые двадцать шагов останавливаясь отдышаться… Двенадцать дней пролежала она в районе с воспалением лёгких, сама же в середине ноября и скорую себе вызвала, сама и дверь на замок закрыла, когда её к машине под руки вели. А теперь вот выписали, и встречать её было некому.
Семён в тот день был дома, чистил у калитки снег. Видел он и как скорая за соседкой приезжала, и знал, что печь у неё с тех пор не топлена, да и кому топить-то? Поглядел он, как соседка опять встала посреди дороги, воткнул лопату в сугроб да и перешёл к ней через улицу, взял пакет, ничего не спрашивая.
Жила Вера Григорьевна одна, сын её Иван давно уж с семьёй жил далеко на севере и звонил матери по воскресеньям. Она и при покойном муже жила сама по себе, ни к кому не ходила и к себе не звала, вот и с соседями через дорогу годами только здоровалась, хоть Семён и пришёл в дом напротив зятем ещё молодым парнем. Своя у неё была гордость, у Веры Григорьевны, и все про это знали!
В доме выстыло насквозь, на лавке в ведре стоял лёд, стёкла в окнах заледенели. Хозяйка, не снимая пальто, опустилась на табуретку и сразу же замахала на соседа рукой.
– Ступай, Семён, ступай, – проговорила она, стараясь дышать ровно. – Донёс, и спасибо тебе. А дальше я уж сама, не барыня.
Сама она и пошла к сараю за дровами, а Семён остался у крыльца, не зная, уйти ему или нет. Дрова были ещё с осени, наёмные мужики привезли и раскололи, она за это с пенсии заплатила. Набрала она охапку, дошла с ней до крыльца и села на ступеньку, да так и сидела, хватая ртом холодный воздух, а охапку не выпускала… Врач ведь ей сказал, что тяжёлое теперь носить нельзя, да где уж там, когда в доме мороз!
Ничего Семён говорить ей не стал. Забрал дрова, натаскал из сарая ещё, затопил печь, потом сходил с вёдрами на колонку и принёс два ведра воды, а ведро со льдом поставил к печке оттаивать. Соседка тем временем отогрелась немного, полезла в сумочку и достала пятьсот рублей.
– На вот, возьми, – сказала она строго, протягивая ему деньги. – Возьми, Семён, не обижай меня. Я у чужих задаром не беру!
– Не возьму я, Вера Григорьевна, – ответил Семён, надевая шапку. – Уберите. Завтра утром приду, печь затоплю.
Вечером, разуваясь у порога, он сказал Свете коротко, что соседка из больницы вернулась, дом у неё выстыл, и он пока походит к ней. Жена только рукой махнула.
– Ходи, конечно, о чём разговор, – ответила она, не отрываясь от своих дел. – Неделю-другую походишь, а там, глядишь, она и оклемается.
А утром, в седьмом часу, Семён уже стучал к соседке в сени. Затопил он печь, стало в доме тепло, только радости хозяйке от этого было мало… Задолжала она чужому человеку, и злилась на себя за это крепко.
В начале декабря всё у них уже шло заведённым порядком. Семён ходил к соседке утром, до своих дел, и вечером, после них, а днём два раза в неделю на час заглядывала соцработница, которая ходила к Вере Григорьевне и до больницы, приносила лекарства из аптеки, относила квитанции и мыла полы. В свои дни она и печь протапливала, и воды приносила, да только два раза в неделю дом не натопишь, а топить его надо каждый день, утром и вечером.
В воскресенье вечером Семён заносил в сени дрова и услышал, как соседка разговаривает на кухне по телефону. Голос у неё был бодрый, весёлый даже, какого он у неё за всё это время ни разу не слыхал.
– Всё хорошо, Ваня, всё хорошо у меня! – говорила она в трубку. – Печь топлю, тепло. Ну что ты, какие болячки… Не срывайся, у тебя работа, у тебя семья. Летом приезжай, тогда и поглядим.
Семён вошёл, когда она уже положила телефон на стол. Сел он на лавку у двери и ничего не говорил, и она ничего не говорила, понимала, что он всё слышал.
– Скажите ему, Вера Григорьевна, – проговорил он наконец глухо. – Скажите, что болели. Он же сын.
– Не скажу, – отрезала Вера Григорьевна. – И тебе не велю! Приедет он на неделю, а дальше что? Опять к себе звать станет, а я к нему не поеду. Из своего дома я никуда не поеду, Семён, в городе я как в клетке.
На стене у неё на гвозде висел большой стенной календарь, и в каждой клетке, начиная с того самого вторника, стояла карандашом палочка. Семён спросил, что это за палочки такие, и соседка ответила ему без всякой улыбки.
– Это я дни отмечаю, что ты ходишь, – сказала она и поправила календарь на гвозде. – Я у чужих задаром не беру. Рассчитаюсь, не бойся, придёт время!
– Не за деньги я хожу, – буркнул Семён и вышел в сени.
Домой он ушёл не сразу, долго ещё перекладывал в сенях дрова, и хозяйка слышала, как он ходит там туда-сюда… Что уж его так задело в её разговоре с сыном, она не знала, да и спрашивать не стала. Не её это дело, у каждого своё. А только Семён в тот вечер решил про себя, что будет ходить к ней, пока надо, хоть до самой весны, и никто ему в этом не указ.
На Новый год дочь звала их в город, к внуку, и Света уже и подарки собрала, а Семён упёрся, что не поедет. Кто Вере топить будет? Два дня не топить в такой мороз, и дом выстынет, и она с ним! Одна Света ехать не захотела, осталась дома и обиделась на мужа крепко. Накрыла стол на двоих, а сама весь вечер глядела в телевизор и слова мужу не сказала.
В девятом часу Семён надел валенки и пошёл к соседке, вечерняя топка ведь, никуда не денешься. Вернулся он только к одиннадцати, когда жена уже два раза сказала дочери по телефону, что папа вышел, и оба раза ей было стыдно, сама не знала отчего. Вот и не выдержала она, высказала мужу всё, что накипело.
– Ты к своей матери за всю жизнь столько не ходил, сколько к этой Вере за месяц! – выпалила Света, едва он показался на пороге. – Мать у тебя одна жила, ты к ней раз в год ездил, а тут каждый день по два раза!
Семён ничего ей не ответил. Постоял, повернулся и ушёл в баню, в холодную, там и сидел. Новый год Света встретила одна, под бой часов из телевизора. Пришёл он после полуночи, разделся и лёг.
Легла и Света, а уснуть не могла, всё думала, что обидела мужа… А чем обидела, понять не могла никак. Правду ведь сказала! Свекровь её и вправду жила одна в другом городе, в другой области, туда ночь поездом ехать, и умерла одна, зимой, а Семён тогда ездил на похороны один, потому что корова телилась и скотину оставить было не на кого. Вот и всё, что она про это знала, и ничего обидного в её словах не было… Или всё-таки было?
В конце января Семён слёг с температурой, сам и до калитки дойти не мог. Утром позвал он жену и попросил хрипло, чтобы сходила к Вере Григорьевне, затопила, утром и вечером, а то выстынет. Пошла она, а что делать… Шла через дорогу и ворчала про себя, что вот, дожили, теперь и она в истопники к соседке записалась!
Растопила Света печь, сходила на колонку за водой, а соседка сидела у стола и глядела на неё. Пошла было соседка проводить гостью до двери, да как дохнуло на пороге холодом из сеней, так она и задохнулась, пришлось её обратно к столу вести. Жалко стало Свете соседку, до того жалко, а ещё стыдно за Новый год, за то, что мужу наговорила… Ведь она же не видела, как ей тяжело, а он видел.
На стене висел уже новый календарь, январь весь в палочках, до вчерашнего дня ни одной пустой клетки. А старый, сказала хозяйка, лежит в комоде, там с ноября всё записано. Взяла она карандаш и поставила в сегодняшней клетке палочку.
– И тебя запишу, – сказала Вера Григорьевна серьёзно. – Ты ведь тоже не задаром пришла.
– Ой, Вера Григорьевна, да не возьмёт он у вас денег! – рассмеялась Света. – Он и у родни-то денег не возьмёт, а уж у вас и подавно.
– А я не деньгами, – покачала головой Вера Григорьевна. – Я уж придумала. Так Семёну и передай: я в долгу не останусь!
На второй день вечером, вернувшись от соседки, Света села к мужу на кровать и сказала ему, что соседке совсем худо, на пороге задыхается, гостью проводить и то не может. За весь месяц первый раз заговорила она с ним тепло, по-доброму.
– Ходи, Семён, – сказала она тихо. – Ходи к ней, жалко её.
Семён кивнул, и на том они помирились. Света так и ходила к соседке топить, пока он не поднялся. Только вот «придумала» это у Светы из головы никак не шло… Что она там придумала, как рассчитаться собралась?
В середине марта Света ездила в район одна, машину она не водила, и обратно возвращалась на рейсовом автобусе. Рядом с ней села одна женщина с их улицы, большая охотница поговорить, и всю дорогу говорила, не умолкая. Вот она-то и рассказала, что в начале марта видела Веру Григорьевну в районе, у дверей нотариуса, что возле автостанции.
– Не иначе на Семёна твоего дом переписывает! – сказала она и поглядела на неё хитро. – Он ей воду носит, а она ему дом. Умный у тебя мужик, ничего не скажешь!
– Он не за этим ходит, – резко ответила Света.
– Ну а за чем же ещё? – удивилась женщина. – У неё сын живой есть! Чего ж чужой-то ходит?
Больше Света с ней не разговаривала, до самого села глядела в окно и всё вспоминала, как соседка сказала ей «я уж придумала»… Дома она мужу ничего не сказала. Боялась спросить, а ещё больше боялась, что всё это правда и он знает.
Во вторник, через несколько дней, день выдался солнечный, и Вера Григорьевна сидела на лавке у своей калитки. За февраль она понемногу отдышалась, стала по дому сама ходить, а в начале марта даже в район одна съездила, утренним автобусом уехала, а к вечерней топке уже дома была. Только дрова и вёдра носить ей по-прежнему было нельзя. Увидела она Свету на дороге и позвала к себе.
– Зайди, Света, – сказала Вера Григорьевна. – Зайди, дело у меня к тебе есть.
Зашли они на кухню, и хозяйка достала из комода бумагу, развернула и подала Свете. Это было завещание, и дом в нём отписывался Семёну. Говорила она довольная, радостная, и ждала, что гостья тоже обрадуется.
– Вот я и придумала, как рассчитаться! – сказала Вера Григорьевна. – Ивану дом не нужен, он сам мне говорил: мама, я сюда уж не вернусь, кому он тут нужен. А Семён мне всю зиму… Ты ему не говори пока, он упрямый, откажется. А как меня не станет, ты уж проследи, чтоб принял.
– Вера Григорьевна, да вы что! – ахнула Света. – У вас же сын!
– Сыну – что отложено, похоронит меня, и ещё останется, – ответила Вера Григорьевна спокойно. – А дом – Семёну. Я у чужих задаром не беру, сколько раз тебе говорить!
Света отдала ей бумагу, сказала только, что пойдёт она, и ушла быстро, почти бегом. Вот оно и вышло, что правда… Пускай Семён про бумагу и не знает, а зачем он к ней всю зиму ходит, жене так ни разу и не сказал. А люди уж в автобусе говорят!
Вечером Семён пришёл от соседки после топки, и Света не выдержала, даже раздеться ему не дала.
– Ты к ней не в наследники ли ходишь? – спросила жена, едва он порог переступил. – Она тебе дом отписала, у нотариуса была, бумага у неё в комоде лежит! Я сегодня своими глазами видела!
Рассказала она ему всё, и про женщину в автобусе, и про нотариуса, и про бумагу. Семён слушал, стоял у двери в фуфайке и шапке.
– Вон уже в автобусе говорят, что ты к Вере в наследники набился! – говорила Света. – Мне глаза поднять стыдно было! У неё сын живой, пусть сын и топит! А ты мне хоть раз сказал, зачем ты к ней ходишь? Хоть раз сказал?
Семён про завещание ничего не знал, и сначала разозлился, жена его таким давно не видела.
– Завтра пойду и порву ей эту бумагу! – рявкнул он. – Ишь, придумала!
– Не порвёшь, оно у нотариуса записано, – ответила Света. – Тут рви не рви…
Семён снял шапку и сел у стола. Посидел, а потом заговорил, и жена слушала его, не перебивая.
Оказалось, что про мать свою Семён жене и половины не рассказал за всю их жизнь. Жила его мать одна, в своём доме с угольной печкой, и по телефону всегда говорила ему одно и то же, что всё у неё хорошо и чтобы он не срывался. А он и рад был верить… Ездил к ней раз в год, летом, всё собирался забрать её к себе, да откладывал. Вот и в тот декабрь, когда он услыхал, как соседка сыну в трубку говорит «всё хорошо, не срывайся», он сразу материн голос вспомнил, те же самые слова.
– А на похоронах соседи мне и сказали, что последнюю зиму ей уголь и воду носил старик с её улицы, – говорил Семён, глядя в стол. – Чужой человек, Света! Чужой носил, а я, сын, не носил. Я ему даже спасибо не сказал. Стыдно было в глаза глядеть. Уехал сразу после похорон, а летом приехал дом продавать, а старика того уж нет, весной умер.
– Семён… – только и смогла выговорить Света.
– Я не к Вере хожу, – сказал он. – Я матери не донёс, вот и ношу.
Вспомнила Света свои новогодние слова, и до того ей стало нехорошо, хоть плачь! Ведь она его тогда по самому больному ударила, а он и слова ей в ответ не сказал…
– Семён, прости ты меня, – проговорила она. – Я ж тебе в Новый год про мать… Стыдно мне, Семён!
– Ты не знала, – ответил Семён.
– Завтра я к ней схожу, – сказала Света, подумав. – Ты топить ходи, а про бумагу не заговаривай, накричишь ещё, она обидится. Я с ней поговорю. Можно, я ей про мать твою расскажу?
– Расскажи, – ответил Семён.
На другой день Света пошла к Вере Григорьевне одна, села напротив неё за стол и сказала прямо, без всяких подходов, что пришла про бумагу.
– Вера Григорьевна, отмените вы это, – попросила она. – Нам не надо.
– Брезгуете, значит? – обиделась Вера Григорьевна. – Брезгуете моим домом!
– Да не брезгую я, Вера Григорьевна, что вы! – ответила Света. – Вы послушайте меня, я вам сейчас всё расскажу.
И рассказала она соседке про мать Семёна, про её «всё хорошо, не срывайся», про чужого человека с той же улицы, который носил уголь и воду, и про то, как Семён ему спасибо не сказал. Соседка слушала, только раз головой покачала, когда гостья дошла до похорон.
– Он ведь не вам носит, Вера Григорьевна, – говорила Света. – Он матери своей носит! А вы ему дом, и выходит, что он за плату ходит. Ему легче, когда даром, понимаете? Не отнимайте вы у него этого.
Вера Григорьевна долго молчала, глядела в окно на свой двор, на сарай с дровами. Видно было, что тяжело ей, гордости своей перешагнуть тяжело.
– А мне как? – спросила она наконец. – Задаром брать? Не умею я задаром, Света, никогда не умела.
– А вы ему спасибо скажите, – ответила Света. – Ему за такое никто спасибо не говорил.
Вера Григорьевна сказала, что подумает, и Света ушла, не стала её торопить. А к вечеру соседка сама её позвала с крыльца и сказала, чтобы везли её к нотариусу, пока она не передумала. В район позвонили, и их записали на четверг.
В четверг Семён отвёз их в район на своей машине и ждал у крыльца, внутрь не пошёл. Нотариус спросила Веру Григорьевну, понимает ли она, что отменяет, и дала ей подписать бумагу об отмене. Всё дело заняло полчаса, а на обратной дороге соседка сидела на заднем сиденье и глядела в окно, а потом вдруг сказала Свете то, чего та никак от неё не ждала.
– Долг ты с меня сняла, Света, – сказала Вера Григорьевна. – Легко мне… Давно так легко не было!
Дома в тот вечер хозяйка палочку в календаре не поставила, и больше уж не ставила. Света посидела с ней немного, а потом попросила номер Ивана.
– Не тревожь ты его, – нахмурилась Вера Григорьевна. – Зачем ему?
– Семён своей матери не успел, – сказала Света. – Вы хотите, чтоб и Иван так?
Вера Григорьевна посмотрела на неё долго, вздохнула и продиктовала номер.
Вечером Света позвонила Ивану сама. Рассказала ему всё как есть, и про воспаление лёгких, и про двенадцать дней в больнице, и про выстывший дом, и про то, что всю зиму соседу приходилось ходить к ней топить. Иван ничего не отвечал, она уж подумала, что связь пропала.
– Я её каждый год зову, – проговорил он наконец. – Каждый год! Не едет. А что болела, она мне ни слова, ни одного слова не сказала…
– Приезжайте, Иван, – сказала Света. – Приезжайте, пока есть к кому.
– Приеду, – ответил Иван. – Сразу не отпустят. Через неделю на три дня вырвусь, а в мае отпуск, на две недели, к ней.
Положила Света трубку, и стало ей легко, легко на душе! Сын теперь знает правду, и никто больше никому врать не будет. А Семён, когда она пересказала ему этот разговор, сказал только, что в этот раз хоть правду человеку сказали, а не «всё хорошо».
Через неделю Иван прилетел на три дня. Сидел с матерью, ругал её, что молчала, и эти три дня сам топил ей печь, а Семён к соседке не ходил. С Семёном они только через дорогу и виделись, кивнули друг другу, а зайти Иван так и не зашёл. Стыдно ему было в глаза смотреть: чужой мать всю зиму топил, а сын не топил… Семёну это было понятнее всех, и он ничего не сказал. Иван улетел, и до середины апреля Семён со Светой топили Вере Григорьевне по очереди, уже без всяких палочек.
В мае Иван приехал снова, на две недели, как и обещал. Первым делом заказал дров на будущую зиму и сам колол их во дворе, сам складывал в сарай. Мать к себе опять звал, и она опять не поехала, только в этот раз поругались они без обиды, даже смеялись оба.
– Ну что ты будешь с ней делать! – говорил Иван Свете, когда та шла мимо калитки. – Упрямая, как не знаю кто!
– А ты в кого такой упрямый вырос, а? – отвечала с крыльца Вера Григорьевна. – В отца, что ли?
В субботу вечером Вера Григорьевна достала из комода старый календарь, сняла со стены тот, что висел, и разложила оба перед сыном на столе.
– Это с ноября, а это до марта, – сказала она, показывая на палочки. – Тут все их дни, и Семёна, и Светы. Сходи скажи ему спасибо, Ваня. Сам сходи, я-то так и не сумела. Какой он мне чужой…
В воскресенье вечером Иван перешёл через дорогу и постучал в калитку к Семёну. Говорил он коротко, по-мужски, сказал спасибо за мать и ещё сказал, что денег предлагать не станет, мать не велела. Семён только и смог ответить, что да чего там, а больше ничего сказать не сумел… Жена всё это видела из окна.
Ночью на кухне Семён долго сидел у стола, а потом сказал жене тихо, что вот оно, значит, как, когда тебе спасибо говорят, а он материному соседу так и не сказал. И про мать свою в ту ночь говорил спокойно, долго говорил, а она слушала.
Осенью, как затопили печи, Света стала ходить к Вере Григорьевне через день, а Семён в остальные дни, потому что одышка у соседки так и не прошла, и тяжёлое носить врач ей не разрешил. Палочек она с того четверга не ставила, и после марта клетки в календаре пустые. А Иван теперь по субботам звонит Свете, узнать, как там мать по правде.
