Синяк Наталья увидела в предбаннике, когда занесла отцу чистое бельё, – сине-багровый, с прозеленью по краю, в пол-ладони, на правом боку, пониже рёбер. Отец как раз стаскивал рубаху, а как понял, что она смотрит, сразу одёрнул её обратно и сел на лавку бочком, осторожно, хотя всю жизнь садился с маху, по-молодому… Нехорошо стало у Натальи на сердце, ох нехорошо!
– Папа, это что у тебя такое? – спросила она, положив бельё на полку. – Ну-ка покажи, я же видела!
– Об косяк, – буркнул Лев Тимофеевич и отвернулся к стенке. – Чего там показывать, синяк как синяк, у тебя их не бывает, что ли?
– Какой косяк, папа? На боку-то? Ты что, теперь боком в двери ходишь?
– Ты мыться меня пришла учить или что? – рассердился отец и махнул на неё рукой. – Иди давай, дверь прикрой, всё тепло выпустила!
Вышла Наталья, притворила дверь плотно, как он любил, и пошла через двор к дому, а синяк этот из головы у неё не шёл. Об косяк, надо же такое придумать!
Ездила она к отцу из райцентра почти каждую субботу, шестьдесят километров на своей машине, топила ему баню, мыла полы, меняла бельё, оставалась ночевать, а в воскресенье после обеда уезжала домой к мужу.
Мать умерла несколько лет назад, с тех пор Лев Тимофеевич жил один в своём бревенчатом доме, сам топил печку, сам чистил снег, сам ходил в магазин и помощи ни у кого не просил, хоть ты его на коленях умоляй. Упрямый он был всегда, скажет слово – как отрежет, а после матери и вовсе стал колючий, не подступись.
Вечером на кухне отец опять сел к столу бочком, придержавшись за край, а чашку взял левой рукой, хотя всю жизнь брал правой, и Наталья это приметила. Сидели они вдвоём, печка потрескивала, за окном стоял мороз, по телевизору что-то говорили про погоду… Не вытерпела она, спросила ещё раз.
– Пап, ну я же вижу, что болит! – Наталья придвинулась к нему поближе. – Давай я тебя в район свожу, пусть посмотрят, может, ребро сломал! Я отпрошусь, ничего мне не будет.
– Сказал же – об косяк, значит, об косяк, – отрезал Лев Тимофеевич. – Нечего меня по врачам таскать, не помираю. Ты вот лучше скажи, муж-то твой когда приедет? Обещался ведь забор поглядеть, а сам всё никак.
Так и ушёл он от разговора, а больше Наталья спрашивать не стала. Легла она в спальне, где раньше спали отец с матерью, а теперь стелили гостям, и долго не могла уснуть, всё слушала, как отец ворочается на своём диване у печки да покряхтывает…
Врёт ведь, думала она, а зачем врёт – не скажет, хоть ты его пытай… Но ведь ходит сам, и по двору ходит, и снег утром чистил, не лежит же! Значит, пустяк, ушибся где-то, а признаться стыдно, что неловкий стал. С тем она и уснула.
А утром, пока она загодя носила в машину сумку да мешок с бельём, к калитке подошёл сосед. Жил он напротив, сколько Наталья себя помнила, с отцом они дружили смолоду, вместе и сено косили, и на рыбалку ездили, а бывало, и ругались, потом неделю друг на друга не глядели. Сосед оглянулся на отцовы окна и поманил её к себе.
– Наташ, погоди-ка, – позвал он вполголоса. – Отец-то тебе сказал, нет?
– Что сказал? – Наталья поставила сумку прямо на снег. – Про синяк, что ли? Говорит, об косяк ударился.
– Об косяк… Эх, Тимофеич! – покачал головой сосед. – Он ведь меня просил, Наташке, говорит, не говори. А я думаю – скажу. Мало ли, в другой раз не встанет… Это было в самый мороз. Пошёл он ночью в уборную с фонарём, а на крыльце поскользнулся, ступеньки-то у него обледенели все, и упал боком прямо на ступени. Встать, говорит, никак не мог, долго лежал, замёрз весь, до двери ползком дополз, там уж кое-как поднялся. А утром гляжу – снег чистит, хромает, лопату еле держит. Я спросил, он и рассказал, а потом спохватился, только Наташке, мол, ни слова!
Что тут скажешь… Поблагодарила Наталья соседа и пошла обратно в дом, а сумку так на снегу и забыла. Отец сидел на кухне у печки, и по лицу его видно было, что он всё понял, едва она вошла.
– Ну упал, – проворчал Лев Тимофеевич, не дожидаясь её слов. – Встал же. Чего теперь шуметь-то?
– Папа, ты ночью на морозе лежал! – Наталья села напротив и взяла его за руку. – Ты хоть понимаешь, что мог не встать? Давай хоть ведро на ночь в кладовку поставим, там тепло, никуда ходить не надо будет!
– Ведро мне ставить? – отец руку отнял и посмотрел на неё сердито. – Не дождёшься!
Больше он ничего не сказал, а Наталья знала, что спорить с ним, когда он так смотрит, бесполезно, только хуже сделаешь. Уехала она в тот день с тяжёлым сердцем и всю дорогу думала об одном, как он там ночью ходит через весь двор, по скользкой дорожке, за сарай, с фонарём да со своим битым боком…
А дома, ложась спать, положила телефон под подушку. Муж поглядел, ничего не спросил, и так всё было понятно. Боялась она теперь ночного звонка из деревни, и с того дня телефон у неё так под подушкой и ночевал.
Всю неделю Наталья читала да расспрашивала знакомых и к пятнице нашла, как ей казалось, выход – торфяной туалет. Копать ничего не надо, канализации никакой не надо, ставится он в тепле, в доме, сам лёгкий, только трубу на улицу вывести, чтоб не пахло, шланг в канистру да торф подсыпать, а бак, как наполнится, выносить. Стоил он тысяч двенадцать, деньги она взяла из отложенных и мужу сказала прямо, что так надо, а муж спорить не стал.
Утром погрузили они туалет и мешок торфа в багажник да поехали, и всю дорогу Наталья твердила про себя, что скажет отцу, чтоб он не упёрся с первого же слова.
Отец встретил их на крыльце, увидел, что зять тащит из багажника, и ушёл в дом, не сказав ни слова. Наталья пошла следом и стала объяснять, торопясь, пока он не перебил.
– Пап, это не ведро вовсе, ты не думай! – заговорила она, присев с ним рядом. – Запаха не будет, там труба на улицу, и стоять он будет в кладовке, которая одной стеной к печке. Ночью встал да пошёл в тепле, ни по снегу, ни по крыльцу бегать не надо!
Лев Тимофеевич сидел у окна и молчал, на дочь не глядел. Муж тем временем занёс туалет в кладовку, вывел трубу через потолок на чердак и выше крыши, шланг приладил к канистре, торфу насыпал. Провозился он до обеда, а когда всё было готово, отец поднялся, подошёл к двери кладовки и долго глядел.
– Не лежачий я ещё, чтоб в доме уборную ставить! – сказал он громко и повернулся к дочери. – Ты меня в покойники-то раньше времени не записывай!
– А ночью во двор ползком – это лучше? – не сдержалась Наталья. – Ну какие покойники, папа, что ты говоришь! Я же как лучше хочу!
Лев Тимофеевич отвернулся, ушёл к печке, сел на свой диван и больше в тот день почти не разговаривал, только «да» и «нет», и то через раз. Наталья ходила по дому сама не своя, то за тряпку возьмётся, то за веник, а муж уже под вечер тронул её за плечо.
– Поехали, Наташа, – сказал он тихо. – Пусть стоит. Привыкнет.
Ехали они домой в темноте, по заметённой дороге, и Наталья всё надеялась, что муж прав. Постоит неделю, морозы-то вон какие, глядишь, и привыкнет отец, а там и сам спасибо скажет… Не век же ему упрямиться!
Звонила Наталья отцу каждый вечер, так уж у них повелось после смерти матери. Позвонила, как всегда, спросила, топил ли печку да как бок, и не успела дальше спросить, как он сам ей всё выложил.
– Унёс я твою уборную в сарай, – сообщил Лев Тимофеевич спокойно, даже довольно. – На санках свёз. Пусть там стоит, раз денег не жалко было.
– Как унёс?! – закричала Наталья в трубку, и муж выглянул из комнаты. – С битым боком таскал? Папа, ты что, совсем? Ты же опять упадёшь!
– Я в своём доме хозяин, – отрезал отец. – Не нравится – не езди.
Сказал и положил трубку. Наталья набрала ещё раз, потом ещё, но он не брал, а потом, видать, и вовсе выключил телефон. Села она на диван, муж сел рядом, помолчал и сказал то, что, наверное, давно хотел сказать.
– Отступись, Наташа, – проговорил он негромко. – Дом его, и решать ему. Ты его не переделаешь, только поругаетесь насовсем.
– А если он там замёрзнет? – Наталья повернулась к нему. – Ночью, во дворе, один! Кто его найдёт? Сосед утром?
Муж ничего не ответил. Да и что тут ответишь… Ответа у него не было, но и правда его никуда не делась, и Наталья её понимала, оттого ещё горше было…
Посидела она, потом встала, сказала, что вынесет мусор, накинула куртку и спустилась во двор. Села в машину у подъезда, закрыла дверь и заплакала там, чтобы муж не видел. Не от обиды плакала, обида уж прошла, а от страха. Упадёт ведь отец опять, на том же крыльце упадёт, а она будет за шестьдесят километров спать с телефоном под подушкой, и никто, никто ему не поможет!
Приехали они опять вдвоём, только муж привёз в багажнике доски, провод и лампу. Наталья про уборную не сказала ни слова, и отец про неё молчал, только трубу в кладовке, видела она, заткнул тряпкой, чтоб не дуло. Муж весь день ладил на крыльцо перила, а потом повесил над ступеньками лампу и протянул провод в сени, к выключателю у двери, чтоб ночью, прежде чем выйти, свет включить.
Лев Тимофеевич сперва глядел из окна, потом вышел на крыльцо, поворчал, что зять не так меряет, а там и сам взялся держать ему доску, пока тот прибивал. Наталья насыпала на ступеньки золы из печки. Вот и весь разговор у них был за день, а к вечеру крыльцо стало не узнать – перила крепкие, свет яркий, ступеньки серые от золы.
В сумерках отец взял лопату, фонарь и пошёл чистить дорожку к уборной, сам, медленно, с передышками, и Наталья смотрела на него в окно и не мешала. Пусть, думала она, пусть идёт, раз ему так надо…
Вечером муж ушёл в баню, а они остались на кухне вдвоём. Наталья села напротив отца и спросила тихо, без всякого спора.
– Пап, ну почему? – спросила она. – Ведь не для чужих ставила, для тебя же.
Лев Тимофеевич долго молчал, глядел на печку, и Наталья уж думала, что не ответит. Тут-то он и сказал, почему.
– Мать-то последние месяцы лежала, помнишь, – заговорил он глухо. – Ведро у кровати стояло, я выносил. А она плакала всякий раз. Лёва, говорит, вынеси скорей, стыдно мне… Каждый раз, Наташка, каждый раз! Ты по выходным приезжала, при тебе она крепилась, а в будни я с ней один был. Тебе она говорить не велела.
Наталья сидела и слова сказать не могла. Про ведро у кровати она знала, видела по выходным, сама выносила, когда приезжала. А вот про то, что мать стыдилась и плакала, не знала она ничего, мать ей ни разу не пожаловалась, при ней всё больше шутила да спрашивала про внучку…
– Пока я сам во двор хожу – я живой, – добавил отец и посмотрел на неё. – А в доме – это уж всё. Это уж как мать.
Вот оно что… Не каприз это был, не гордость стариковская, а страх, и его ни уговорами, ни деньгами не перешибёшь. Наталья взяла отца за руку, и он руку не отнял, сидел смирно, только отвернулся к окну.
– Ходи, папа, – сказала она наконец. – Только по перилам держись и свет включай.
– Включу, – кивнул Лев Тимофеевич. – Не маленький.
Потом уж, когда муж вернулся из бани, она сказала отцу, что Новый год они встретят у него, а дочка с Лерой приедут только второго, раньше билетов не было. Отец обрадовался, хоть виду старался не показывать, и весь вечер расспрашивал, большая ли Лерка стала да помнит ли она его с лета.
Новый год встретили втроём, тихо, у телевизора, а второго муж съездил в райцентр к автобусу и привёз дочку с Лерой. Дочь Натальи давно была замужем и жила в областном городе, муж её на праздники работал, вот она и приехала с Лерой одна. Положили их в маленькой комнате, рядом со спальней.
Лере на будущий год было идти в школу, а зимой в деревне она оказалась первый раз, и всё ей тут было в диковинку – и печка, и сугробы выше забора, и горка, которую Лев Тимофеевич ещё до их приезда насыпал у сарая. Прадеда она звала просто «деда».
Каталась Лера до темноты, а Лев Тимофеевич стоял у горки, подталкивал санки и сам хохотал, когда Лера съезжала в сугроб, а потом повёл её показывать баню, и Лера всё допытывалась, зачем там веники, если пол и так чистый… Наталья давно не слышала, чтобы отец смеялся.
– Ночью на крыльце осторожней, – тихонько предупредила она дочку вечером. – Скользко у деда, хоть и перила.
Ночью мороз ударил под тридцать. Лера проснулась и захныкала, что ей надо в туалет, и дочка Натальи поставила ведро в сени и повела её туда, сонную. Да не тут-то было!
– Не пойду в ведро! – заревела Лера на весь дом. – Стыдно!
Во двор она тоже боялась, там темно и снег, но реветь не переставала, и пришлось матери кутать её в пуховик, обувать в сапожки и вести через двор с фонарём. Обратно шли обе замёрзшие, Лера ревела до самой кровати, а мать ворчала на неё сердито, что завтра всё равно в ведро пойдёт, никуда не денется! Наталья выглянула было из спальни, да дочь только рукой махнула – спи, мол.
Лев Тимофеевич лежал на своём диване у печки и всё слышал. Так и не уснул он до утра… Стыдно, сказала Лерка. Тем же словом, что покойница.
На другой день Лера с утра опять каталась у сарая, а Наталья подсела к отцу, который сидел у окна. Обещала ведь не спорить, а тут не вытерпела.
– Пап, давай занесём туалет из сарая, – попросила она. – Не для тебя, для Леры. Она ж опять ночью реветь будет.
– Сказал – в доме не будет, значит, не будет, – отрезал Лев Тимофеевич, и больше говорить об этом не стал.
Наталья хотела было ответить, да муж позвал её в сени.
– Не надо, Наташа, на праздники ругаться, – сказал он в сенях. – Я сам с ним поговорю. Меня он скорей послушает.
Наталья и сама видела, что Лерино слово отца задело, только уступить сразу ему гордость не давала. К вечеру мороз отпустил, повалил снег и замёл дорожку, и отец сказал, что утром почистит, а пока валит, чистить без толку.
Ночью Лера тихо подошла к дивану у печки и потрогала прадеда за плечо. Маму будить она не захотела, мама в прошлый раз ругалась.
– Деда, мне надо, – прошептала она. – Только в ведро не пойду.
Лев Тимофеевич поднялся, кряхтя, надел валенки, закутал Леру в пуховик, обул её и включил в сенях лампу над крыльцом. Фонарь дал Лере. С крыльца он сводил её за руку, одной рукой держал Леру, а другой, с первой же ступеньки, взялся за перила.
На второй ступеньке, где золу давно затоптали, нога у него поехала по льду, что был под свежим снегом, и он повис на перилах, удержался, а Лерину руку так и не выпустил. Внизу у крыльца стояли санки, он посадил на них Леру и повёз по снегу до уборной, ждал у двери, а обратно так же, на санках, и на крыльцо опять за руку и за перила.
– Деда, а ты меня не уронишь? – всё спрашивала Лера на санках.
– Не уроню, – отвечал Лев Тимофеевич. – Держись давай.
Лера, как легла, сразу засопела, а сам он больше не уснул. Страшно ему стало, и не столько за себя, сколько за Лерку. Без перил упали бы оба, и он бы её не удержал, это уж точно. А ещё думал он, лёжа у печки, что нога ведь сама поехала, он и охнуть не успел. Перила-то теперь есть, а соскочит рука, когда он один, – и лежать ему на снегу, как в ту среду, и никто не хватится…
Утром, пока все спали, он оделся, вышел в сарай, погрузил туалет на санки и привёз обратно в кладовку, тряпку из трубы вынул, трубу надел, шланг приладил и торфу насыпал.
Лера проснулась раньше мамы и побежала к бабушке в спальню, пока та ещё не встала. Забралась к ней под одеяло с холодными ногами и зашептала на ухо, а шёпот у неё был громкий, на весь дом.
– Меня деда ночью на санках возил! – хвасталась она. – И фонарь мне дал!
Вышла Наталья на кухню, а отец сидел у печки и на неё не глядел. Дверь в кладовку была открыта настежь.
– Это для Лерки, – сказал он, глядя в окно. – Чтоб ночью не бегала.
Наталья ничего не ответила, только кивнула. Труба стояла на своём месте, уходила в потолок, и её отпустило. Столько недель держало, а тут разом отпустило, и плакать не хотелось, а хотелось просто сесть рядом с отцом и посидеть. А муж так и не успел с ним поговорить, всё решилось без него.
Остались они с мужем у отца до самого отъезда Леры, и все праздники бак да канистру из кладовки выносил муж, а отец только смотрел да ворчал. После праздников Лера с матерью уехали в город, а Наталья с мужем вернулись домой. Туалетом Лев Тимофеевич теперь пользовался и сам, только дочери поначалу об этом не говорил.
А потом днём он позвонил ей сам, чего днём не делал никогда. Наталья даже испугалась, когда увидела, кто звонит, – днём-то с чего бы?
– Наташ, торфу купи, кончается, – сказал он без всякого здравствуй. – Выношу-то я сам, слышь? За мной не выносят – значит, не лежачий.
Наталья засмеялась в трубку, а когда он отключился, заплакала, только теперь уже от другого… Поплакала недолго, а потом записала на бумажке, чтоб не забыть, – торф.
В субботу приехала она с мешком торфа и увидела, что дорожка к уборной не чищена, снегу там по колено, а к бане протоптана тропка. Выносил отец всё сам, за баню, в компостную кучу, и никто за ним не выносил.
– Тимофеич-то твой хвалился мне, – сказал сосед у калитки и засмеялся. – Не лежачий, говорит, я, а у меня теперь как в городе!
Лев Тимофеевич встретил её на крыльце, держался за перила и ворчал, что торф она долго везла, он уж думал сам в район ехать. А вернувшись домой в райцентр, Наталья положила телефон на тумбочку, а не под подушку, и проспала до самого утра.
