— А потом смотрю: собачонок-то мой и не собачонок вовсе. Глаза желтые, сам злой, неласковый. Ворчит, смотрит не по-щенячьи, словно изучает меня. Боюсь я его, Ваня…
Зачем Иван оставил щенка, он и сам не очень-то понимал. Может, вспомнился совет Михалыча, который тот дал, навсегда покидая Лесную:
— Заведи собаку, — сказал он на прощание.
А может, у Ивана взыграло мужское упрямство, разбавленное капелькой жалости, когда соседка Зинаида явилась к нему с просьбой:
— Уведи ты Волчка, Христа ради. Боюсь я его. Дикий зверь растет.
Но раз уж Волчок остался, надо было его учить. Он ведь и правда был наполовину дичком.
Смотрел из-под лавки желтым тяжелым взглядом, не лаял, не скулил. Только ворчал. А наткнувшись на здоровенный Иванов валенок, перепугался и завыл. Совсем по-волчьи.
Ластиться, как обычный пес, Волчок тоже не собирался. Хвост, вместо того, чтобы вилять от восторга, ровно висел промеж лап.
— Ладно, это и к лучшему, — одобрил Иван. — Не люблю подхалимов собачьих. А ты, я смотрю, независимый парень. Весь в меня. Попробуем ужиться. Только сразу учти – главный здесь я!
Волчок настороженно посмотрел на Ивана и глубже забился под лавку. Так вот и началась их совместная жизнь…
*****
Если честно, собака Ивану была не нужна. От кого охранять в их полумертвой деревне? Волков в последние годы – и тех мало. Соседей раз-два и обчелся. Пришлые вряд ли в Лесную потащатся.
Стоит деревня у че*рта на куличках. С трех сторон лес ее обнимает, с четвертой речушка звонкая, вертлявая дразнит. До трассы далеко, до райцентра и того дальше.
Народ потихоньку покидает Лесную. Кто в город к родным отправляется, ну а кто на погост…
Друг Ивана, Михалыч, вот к сыну уехал. Пока свой нехитрый скарб паковал, советами сыпал:
— Ты, Ваня, за здоровьем следи. Годы наши уже не те, чтобы хорохориться. На седьмой десяток перешагнули как-никак.
С людями общайся, не сиди мухомором. К одиноким, говорят, Костлявая чаще наведывается. Ну, а коли с людями не хочешь, собаку себе заведи. Все же родная душа рядом будет.
— На кой мне собака, Михалыч? — отмахивался Иван. — Бесполезная живность. Корми ее за просто так… Езжай, не переживай за меня. Позванивай, как устроишься.
— Так связь у нас дрянь! Только на лысом пупыре и берет.
— Ну, тогда я сам буду звонить. Ладно, давай прощаться.
Иван обнял Михалыча и пошел домой. Скоро сынок за другом приедет, нечего под ногами болтаться.
*****
С отъездом Михалыча мало что изменилось в жизни Ивана. Бирюк он бирюк и есть. Привык к одиночеству. Раз в неделю заберется на лысый пупырь, пару минут с приятелем побеседует, и хватит.
Соседи характер Ивана выучили, потому и не лезли. Живет как умеет, огород растит, курей держит, в райцентр на своей буханке-развалюшке катается изредка.
Раньше сплетничали о нем, но с годами и это надоело. Все прекрасно знали, что когда-то давно была у него жена. Была да сплыла. В город захотела. А он не поехал.
Лесная тогда еще ничего, живая стояла. Магазинчик работал, колхоз в соседней Лощинке имелся. Работой снабжал. Вот и не захотел Иван свою родину на городскую неизвестность менять.
Жена пилила его, пилила. А потом плюнула и одна уехала. Говорили, что замуж второй раз вышла.
Только это уже домыслы. Кто его знает, что там с ней приключилось. Ну, раз не вернулась, наверное, как-то устроилась.
Иван ей предательства не простил. А заодно и всему человеческому роду верить разучился. Закрылся, замкнулся. Только с Михалычем связь и держал. С остальными, дай бог, здоровался.
Ну, разве что с соседкой, бабой Зинаидой, иногда парой слов перекинется. Вот она-то и заявилась к нему однажды летним вечером.
— Слушай, Ваня, дело у меня к тебе на сто рублей. Ты мужик суровый, серьезный. А я размазня жалостливая.
— К чему эта исповедь, Зина? Чего хочешь-то? — насторожился Иван.
— Так зверя в лес отвести надо. Сможешь?
— Ты что, Зинаида, выпила? Какого зверя? Ладно, давай проходи.
Соседка зашла, уселась за стол, приняла из Ивановых рук чашку с чаем и принялась рассказывать…
*****
— Собаку мою, Найду, знаешь небось. Так вот, однажды в феврале она потерялась. Ну, как потерялась… Пошла по деревне бродить и два дня домой носа не показывала. Я уже думала, что ее в лесу волки задрали.
— Да ты их найди еще, этих волков, — проворчал Иван.
— Ан нет, спустя пару-тройку дней вернулась, — продолжила Зинаида. — Грязная, голодная, но довольная по самое не балуйся. Хвостом крутит, ко мне ластится. Я уж думала, соскучилась, бестия. Фи*гушки!
Почву она готовила. Так как вернулась в интересном положении. Это я потом поняла. Ну, думаю, охламонка, в соседнюю Лощинку за любовью бегала. У нас-то собак нет.
Время пришло, родила моя Найда троих. Только двое сразу и загнулись. А один остался. Я пожалела и ее, и ребятенка. Не стала душегубствовать.
А потом смотрю: собачонок-то мой и не собачонок вовсе.
Глаза желтые, сам злой, неласковый. Ворчит, смотрит не по-щенячьи, словно изучает меня. А как подрос, так меня Василий, который у речки живет, и просветил.
«Не пес это вовсе, — говорит, — а волкособ. Видно, в лесу твоя Найда с серым детенка нагуляла».
Волчком я его назвала, — Зинаида вздохнула. — А чего делать дальше – не знаю. Боюсь я его, Ваня. А то как и взаправду волком вырастет? И меня слопает, и мамку свою, и курей. Дикий ведь зверюга.
Ваську уговаривала убрать его, а он три бутылки за услуги запросил. У меня столько и нету. Отведи ты Волчка в лес, прошу. Пусть к папке своему шурует.
И такая мольба была в соседкиных глазах, что Иван сжалился:
— Пойдем, посмотрим на твоего волка собачьего…
*****
Большая бурая Найда лежала у будки, щенок сопел у нее под боком.
— Вот он, — прошептала Зинаида. — Ты резких движений не делай, а то перепугается, да от страха и цапнет.
— Ватник тащи, — велел Иван, разглядывая щенка.
Самый обычный. Нескладный, серенький. Но тут Волчок открыл глаза. Смерил Ивана янтарным тяжелым взглядом, утробно зарычал. А потом метнулся вперед и вцепился в его галошу.
— Силен! — удивился Иван.
— Это он с перепугу, — подоспела с ватником Зинаида. — Трусит, вот и нападает. Чужих боится – спасу нет. От Васьки, например, под лавку спрятался и выл там, как оглашенный. А тебя сразу съесть решил.
— Посмотрим, кто кого съест! — Иван накинул ватник на Волчка, спеленал и потащил домой.
— Одежку потом верну! — крикнул он Зинаиде.
Та только рукой махнула. Найда смотрела Ивану вслед с грустью и, кажется, с облегчением…
*****
В лес Иван щенка не понес. Зинаида, как узнала про это, расстроилась:
— Д*урень ты старый. Скучно тебе живется? Вырастет ведь и всех кур твоих передушит.
— Тебе-то что за дело до чужих кур? — огрызался Иван не хуже Волчка.
— До твоих – никакого. Только вот потом он за моих примется. Ведь сколько волка ни корми, ему все мало!
— Не примется. Я ему загон построю. Будку добрую смастерю. Есть будет от пуза.
— Ну, коли денег девать некуда – откармливай, — разрешила Зинаида.
На том и договорились…
Насчет кормежки Иван не слишком переживал. Денег, может, и негусто, только вот и тратить их почти не на что. Найдет Волчку на мясо.
Руки тоже из правильного места растут. К тому же сетка-рабица, да деревяшки в сарае имеются. Будет Волчку жилье.
Тревожило другое. Уж больно непрост волкособ. Осторожный, ругани не выносит – рычит, панибратства не терпит. Как такого учить? Ну да ничего. Иван тоже не робкого десятка. Справится.
Зверь-то хоть и непривычный, но умный. Нужно только подход к нему найти…
*****
Первые дни волкособ и человек присматривались друг к другу.
— Ох и понамешала в тебе мамка-природа, — сетовал Иван. — Валенка ты боишься, хозяину угождать не хочешь, на привязь тебя не посадишь. Зачахнешь ведь. Что же с тобой делать?
Волчок настороженно слушал и помогать не собирался.
«Ладно, — решил Иван. — О любви пока речь не идет, нам бы с доверием да послушанием разобраться».
— Я теперь тебе и хозяин, и вожак, и кормилец, — сообщил он Волчку.
Поверил ли тот, кто его знает? Только со временем привык. Да и как было не привыкнуть? Иван не ругался, спокойно умел настоять на своем.
За хорошее поведение угощал. За плохое не наказывал. В том смысле, что за ремень не хватался и голос не повышал. По-другому действовал.
Если Волчок вредничать принимался, Иван отворачивался. Делал вид, что не замечает его. Волчку становилось неуютно.
Еще бы! Вожак на него обиделся. Вдруг теперь не покормит, играть не станет, от страшного валенка не защитит.
*****
Рос волкособ быстро. Уже к осени стал похож на папку-волка. Иван для него построил просторный крытый вольер. Уж чего-чего, а свободной земли в Лесной хватало. Хоть зоопарк разводи.
Будку теплую, крепкую справил. Все на совесть сделано. Ограждение надежное, да еще и под землю на полметра уходит.
Только в одном месте схалтурил Иван. В углу уж больно твердая земля попалась, не удалось заглубиться как следует.
«Ну да ничего, привалю чем-нибудь», — решил он и забыл на радостях.
Уж больно доволен остался Волчок. Носился, как бешеный, обживался, нос свой серый везде совал.
*****
За осенью зима явилась, заснежила. Морозами да метелями по Лесной ударила.
Только Волчку это все нипочем было. Каждый день требовал, выл, звал Ивана: «Пойдем в лес. Хочу лапы размять, дичь погонять!»
Иван не противился – шел. Во-первых, зверю побегать надо, а во-вторых, с хозяином пообщаться. Волки – животные стайные. А у Волчка только Иван и есть.
Да что там душой кривить, у Ивана тоже, кроме него – никогошеньки. Даже Михалыч теперь далеко. Повезло, что жизнь их свела таких: одиноких, на других не похожих.
Если бы кто Ивану сказал, что новый друг у него на старости лет объявится – не поверил бы.
А нынче идут они рядышком, две цепочки следов на белом рисуют. Сперва через сугробы на пупырь. Михалычу позвонить. Потом по глубокому снегу к лесу.
Иван, бывает, рассказывает Волчку про свое житие. Про жену-пог*анку, про то, как тосковал после ее ухода. Серому такое доверить легко. Потому что смотрит, как равный. Жалостью не обижает. Собаки так не умеют.
В общем, жили они спокойно. До того самого февральского дня, когда Волчок удивил всех…
*****
Вьюга тогда бесновалась, словно чуяла, что мало ее власти осталось. Скоро весна. Снегом мела так, что дальше носа ничего не видно.
Иван в вольере Волчка навестил, предложил:
— Слушай, давай-ка сегодня дома посидим. А то заметет нас по самую маковку. Дай бог, к апрелю оттаем.
Тот вроде понял, выть-ругаться не стал. В будку ушел. А потом, видать, заскучал. И пошел владения свои в тысячный раз исследовать.
Что его заинтересовало в том самом углу, где сетка была едва прикопана, неизвестно. Но только взялся Волчок за нее серьезно. Снег разбросал, землю разрыл и на свободу рванул.
Огляделся, принюхался, да и отправился к Зинаиде в гости.
*****
Иван дома сидел, печку топил, телевизор смотрел, когда дверь распахнулась, и вместе с вихрем снежинок ввалилась соседка, сжимая в руке куриную тушку.
— А стучать кто будет? — возмутился Иван.
— Я тебе сейчас постучу! Прямо по голове твоей постучу! — разошлась Зинаида.
— Сядь, Зина! — приказал Иван.
Соседка рухнула на табуретку.
— Теперь говори. Чего это ты с дичью ко мне?
— Шутник нашелся, — огрызнулась Зинаида. — Волчище твой мне сюрприз устроил! Иду – смотрю, Пеструшка моя валяется. Башка набекрень, перья вокруг. А твой душегуб возле Найды сидит!
Иван призадумался.
— Да как же он из вольера-то вылез?
И тут он вспомнил, что так и не привалил ненадежный угол. Вот Волчок, видно, и добрался до него.
— Просила тебя, как человека, уведи зверюгу в лес, а ты… — продолжала нападать Зинаида. — Чего теперь делать, охотников наших просить, чтобы угомонили его?
— Уймись, Зина! Моя это вина. Курицу я тебе возмещу. Хочешь, деньгами, а хочешь, из моих несушек выбери одну, какая на тебя смотрит.
— Чегой-то одну? Две ты мне должен.
— С процентами, что ли?
— С какими процентами! Свое хочу вернуть. Ты же не дослушал. Волчок твой двоих курей изничтожил. Только одну у курятника бросил, наверное, для себя. А вторую Найде принес! Я прямо обалдела.
Чего ты заходишься, Ваня? Да ну тебя!
Иван и правда смеялся. Вроде изучил Волчка от и до, а ни сном ни духом, что тот не только серьезный зверь, а еще и заботливый сын!
— Ох, Зинаида! Ладно, пойдем. Заберу я его.
— А курей когда?
— Да хочешь, сейчас забирай, а хочешь, потом зайди.
Зинаида кивнула.
— Зайду. Ты, главное, этого мамкиного сына домой загони. Да не выпускай больше!
*****
Иван с Волчком шли к дому.
— Ну и натворил ты дел, — ворчал Иван. — Волки же вроде добычей не делятся? А ты у нас, вон, каков фрукт. О мамке заботишься. Выходит, и любить умеешь?
Волчок искоса глянул на хозяина. Если бы он умел говорить, то ответил бы: «Конечно, умею. Все умеют любить. Только некоторые забывают, как это делать».
— Ладно, ограду я починю, — размышлял Иван. — Зинаида успокоилась вроде. А когда за курами придет, надо бы с ней контакт наладить. Может, ей помощь какая нужна. Тогда и ты сможешь мамку навещать. Тем более, что Михалыч советовал с людями общаться.
Волчок вилять хвостом не стал. Волкособы этого не любят. Но про себя Ивановы мысли одобрил. Правильно.
Кончится февраль, наступит весна. Подходящее время, чтобы оттаять, да новую жизнь начать.
