У Егора Прохорова беда случилась такая, что врагу не пожелаешь. Умерла его Верунька. Не выдержало сердечко последних родов — дочку Алёнку рожала тяжело, вот и надорвалась. Так и осталась девочка без матери в три месяца от роду.
Тут бы Егору выть волком на луну, биться головой о стену, да только некогда было горевать-то. У него пятеро по лавкам осталось. Старший Колька — мужичок уже, девять лет стукнуло, помощник. За ним Илюшка семилетний тянется. Потом близнецы Санька с Лёшкой — этим по четыре года, шило в одном месте. Ну и кроха эта синеглазая, Алёнка, которая даже мамкиного лица запомнить не успела.
Дети ведь есть просят не по расписанию. Им суп вари, рубашки гладь, сопли подтирай. Какое уж тут горе? Горе оно внутри сидит, комом давит, а снаружи крутиться надо. Вечером всех уложит: кого сказкой про Емелю, кого просто погладит по голове, пока не уснет. А сам выйдет в кухню, сядет у окна, цигарку свернёт из махорки. Сидит до полуночи, дым пускает, смотрит в темноту. Думает, как дальше жить. Денег вечно не хватает, огород полоть некому, бельё горами копится.
Поначалу он всё сам пытался тянуть. Стирает руками в тазу, спину ломит, мыльная пена по локоть, а малыши под ногами вертятся. Свояченица помогала, сестра жены то есть. Приезжала раз в неделю, варила кастрюлю борща, полы мыла. Но своих забот полон рот. Родни другой у них с Веруней и не водилось особо.
Потом чужаки пошли. Из опеки, кажется, люди были. Двое приехали, строгие, в костюмах. Походили по избе, носами покрутили.
Вы, — говорят, — гражданин Прохоров, один не справитесь. Государство вам поможет. Отдайте детей в интернат. Там тепло, кормят хорошо, образование дадут. А вы себе новую жизнь устроите.
Егор тогда посмотрел на них так, что они сами к двери попятились.
Никого, — говорит тихо, но веско, — никому не отдам. Это дети мои. Кровиночки. Хоть камни с неба, а подниму сам. Живыми будем — вырастут.
Трудно было, чего скрывать. Иногда казалось, руки отвалятся. Сам готовил какую-никакую похлёбку, сам грядки тяпал, сам уроки у старших проверял, если глаза смыкались. Близнецов купал — это вообще цирк был, удержать их мокрых, скользких. С Алёнкой больше всего маялся. Она же маленькая совсем, крикливая. То животик болит, то зубки режутся. Он её нянчил неумело, боясь дышать лишний раз, качая на руках часами.
Но мир не без добрых людей. Медсестра участковая, Нина Ивановна, видела, как мужик пластается. Придёт, сделает Алёнке укол или массаж, каши молочной принесёт.
Егор, — сказала она однажды, глядя, как он одной рукой коляску качал, а другой картошку чистил. — Ты ж не железный. Давай я тебе помощницу пришлю. Девушка хорошая у нас в больнице работает, санитарочкой. Нюся зовут. Сирота почти, родителей нет, сама выросла, братьев-сестёр вынянчила. Ей материнская ласка нужна, а детям твоим — женская рука.
Так и появилась в доме Нюся. Пришла днём, робко встала на пороге. Росточка небольшого, крепкая, ладная вся, как грибочек. Круглое лицо, щёки румяные, морозцем прихваченные. Коса русая толстенная ниже пояса заплетена, стоит, мнётся, глаз поднять не может. Молчит.
И хоть слова лишнего не сказала, а хата сразу вздохнула иначе. Будто воздух другим стал — тёплым. Прошлась она тихонько по комнатам. Сначала воды наносила, нагрела кипятку. Два дня грязь вековую отмывала — потолки побелила, полы выскоблила ножом добела, занавески аж светились.
Смотрел Егор со стороны и диву давался. Руки у неё маленькие, а спористые. Белья детского гора лежала — перестирала, пересохло на верёвках во дворе. Где пуговица болталась на честном слове — пришила намертво. Где штаны драные — заплатки поставила такие аккуратные, ровные, залюбуешься. Даже его, Егорову, заношенную рабочую куртку умудрилась привести в божеский вид. В садике воспитательница потом подошла:
Что сделали вы с детьми, Егор Степанович? Они ж шелковые стали. Раньше придут — чумазые, пуговка висит. А сейчас вон какие нарядные, причесанные.
А Егор ничего особого не делал. Просто рядом теперь была Нюся.
Алёнка заболела крепко. Горло красное, жаром пышет. Врачиха пришла, плечами пожала: «Организм слабый, уход нужен». Какой там уход… Мужику разве справиться? Нюся взяла отпуск за свой счёт. Три ночи подряд сидела у люльки. Сама ни разу не прилегла. Если девчушка начинала метаться и плакать, брала её к себе на грудь, прижимала крепко-крепко, дышала теплом своим, пока та не затихнет. Выходила ребёнка. Поставила на ноги.
И незаметно так получилось, прикипела она к дому Прохоровых. Младшие первыми сдались. Маленькие ведь душой чувствуют — где добро. Стали к ней липнуть.
Нюсь, дай ручку! — Нюсь, почитай!
Она не жадничала. Обнимет, прижмёт к себе, волосы расчешет. Для мальчишек это редкость было — мать-то рано ушла, ласкала их мало. А тут вдруг плечо мягкое, тёплое, пахнущее домом и хлебом.
Старшие, Колька с Илюхой, долго держались особняком. Дичились. Всё-таки память о родной маме ещё свежа была, бередить душу не хотели. Да и стыдно им перед отцом вроде как показалось — предательство какое-то мерещилось поначалу. Называть её мамой язык не поворачивался. Стали звать просто — Нюся. Ни тетя, ни мама. Просто имя. Мягко так, по-домашнему. Словно договорились промеж собой: маму мы помним, а Нюся — наша защита здесь и сейчас. Тем более какая она им мать по годам? Девчонка совсем, ей самой-то двадцать с хвостиком.
Родные Нюсины против были, когда узнали. Братья двоюродные приезжали уговаривать, соседи судачили.
Куда такую ораву себе на шею вешаешь? Парней мало в селе?Огребёшь горя полной ложкой. Замуж выйди нормально, своих роди. Чего чужое-то поднимать?
А она слушает, улыбается чуть виновато, молчит. Только утром снова приходит к Прохоровым. Ведро берёт, тряпку… И дом сияет. И ужин горячий на столе стоит. И дети сытые сидят, смеются.
… Как-то вечером сидел Егор на крыльце, курил после бани. Вышла Нюся вытряхивать коврик. Уставшая, плечи опущены. Заметила его, замерла.
Чего встала, хозяюшка? — спросил он хрипло. — Иди сюда, посиди.
Подошла. Присела на краешек доски. Молчат. Комары пищат, речка внизу шумит.
Спасибо тебе, — сказал Егор, глядя в сторону. — Я думал, пропадем мы. А ты вон… вытащила.
Да куда ж деваться, Егор Степанович, — ответила она тихо, поправляя косу. — Дети ведь. Как свои уже.
Сказала просто, буднично. А у Егора в груди так защемило, что дышать трудно стало. Посмотрел на её руки — красные от стирки, на выбившуюся из косы прядку. И понял, что чернота в душе, которая год стояла, потихоньку отступает. Потому что семья — это когда кто-то держит тебя за руку, когда вокруг темно. А Нюся держала крепко. Всех пятерых разом.
… Так и повелось у них. Пятнадцать годков пролетели — не успел Егор оглянуться, а уже виски солью присыпало. Жизнь она ведь как речка течет: вроде стоишь на берегу, смотришь, а вода-то всё бежит да бежит.
Дети росли, крепли. Как без этого? Бывало, конечно, всякое. Пацаны есть пацаны — то стекло футбольным мячом высадят, то соседский огород «проверят» на наличие яблок. Егор по старой привычке сразу за ремень хватался, лицо багровое становилось:
Я вам сейчас ума-то вложу!
А Нюся тут как тут. Подойдет тихонько, руку его перехватит:
Погоди, отец. Не шуми. Давай сперва разберемся, может, там и наказывать некого.
Она всегда так: сначала выслушает каждого, глаза серьезные, внимательные. Кого пожурит, кого обнимет, слезы вытрет. Гнева в ней мало было, больше ласки. Потому и слушались её ребята беспрекословно.
Да и какая уж там Нюся… В селе так никто ее уже не кликал. Анна Васильевна Прохорова — жена, хозяйка, уважаемый человек. С ней и председатель колхоза первым здоровался, шапку ломал. Дом у неё — полная чаша, дети одеты-обуты, чистенькие, аж блестят.
Старший, Николка, к тому времени совсем взрослым стал. Женился рано, но удачно. Девка хорошая попалась, смирная. Жили они своим домом, отдельно от отца. Колька в совхозе механизатором работал, руки золотые. Что ни посевная, что ни уборочная — он первый. Грамоты домой таскал, премии получал. Егор на него нарадоваться не мог — опора растет.
Илюшка тот другой вышел, городской. Уехал учиться в институт технический. Красный диплом почти в кармане был. Инженером станет, человеком с образованием. Тут уж Нюсина гордость через край переливалась. Придет письмо из города, она его на видное место положит, перечитывает вслух:
Пишет сынок… Здоров, говорит, маменька, учусь хорошо…
Санька с Лёшкой, близнецы, только-только со службы вернулись. Весной демобилизовались, форму парадную сняли, сидят теперь, планы строят. Оба в техникум собрались, документы подали. Только вот спорили до хрипоты, куда именно идти — один в автомеханики рвется, другой в электрики. Куда один, туда и второй. Так всю жизнь плечом к плечу: и озорничали вместе, и если кто во дворе их обижать пытался — вставали спина к спине, не подходи — убьет.
Алёнушка, младшенькая, цветком последним распустилась. Красавица выросла, коса до пояса. В девятый класс перешла. Артистка настоящая: где праздник какой в клубе, свадьба или проводы зимы — Алёнка первая певица и плясунья. Голос звонкий, ноги легкие. Нюся смотрела на дочку и радовалась: удалась девка, всем взяла.
Егор иногда выйдет вечером на крыльцо, сядет рядом с женой, закурит самокрутку, смотрит на своих детей и думает про себя: «Надо же, как повернулось. Спасибо тебе, Нина Ивановна, царствие небесное. Правильную ты мне тогда помощницу прислала. Не жену — золото».
… Этим летом начала Нюся сдавать. Всегда шустрая была, моторчик вечный, а тут притихла. То присядет посреди двора, дышит тяжело, то за стенку рукой схватится. В глазах темнеть стало, тошнило по утрам. Егора гоняла:
Иди отсюда на крыльцо со своей махоркой! Дышать нечем, душно мне.
Сначала думали — перегрелась на солнце, пройдет. Да какое там. Пришлось-таки в район ехать, к доктору в поликлинику. Вернулась тихая такая. Молчит, картошку чистит, а сама будто облако проглотила. Егор спрашивает:
Ну чего сказал доктор-то?
А? — встрепенулась она. — Да так, ерунда, Егорыч. По женской части возрастное. Таблетки выписал.
Поверил бы ей, может, если б не руки. Руки у неё мелко дрожали.
Вечером уложили всех спать, вышли на крыльцо. Август теплый, звездный. Мотыльки лампу бьются. Села Нюся на ступеньку, голову руками обхватила. Сидела долго молча. Егор терпеливый мужик, ждал.
Сядь, отец, — наконец сказала она глухо. — Разговор есть серьезный.
Он опустился рядом, плечо к плечу прижался.
Знаешь, что врач сказал-то? — голос её дрогнул. — Ребёночек у меня будет, Егор. Забеременела я.
Сказала и замерла, лицом в ладони уткнулась. Плечи затряслись.
Ой, стыдоба-то какая… Позорище… Седина в голову, бес в ребро. Тридцать девять лет бабе, скажут люди — сдурела на старости лет, рожать пошла. Люди пальцами тыкать будут…
Егор поначалу слова вымолвить не мог. Опешил просто, потом сигарету изо рта вынул, даже прикуривать раздумал — пальцы ходуном ходили. Столько лет тишины было, угасла надежда-то потихоньку, привыкли, что не получается совместных деток. А тут — надо же! Он рассмеялся вдруг. Громко, раскатисто, обнял жену за плечи, прижал к себе крепко-крепко, аж косточки хрустнули.
Да какая стыдоба?! — говорил он, смеясь и целуя её в макушку. — Радость это великая! Чудо господнее! Старшие вон все на крыло встали, разлетаются скоро кто куда. Мы ж с тобой одни останемся в пустой избе, эхо слушать. А тут — снова писк услышишь, ножки маленькие топать будут. Нет, природа правильно всё устроила. Значит, жить будем дальше, нянчить будем. Готовиться давай.
Нюся подняла на него заплаканные, счастливые глаза:
Как детям-то сказать, Егор? Кольке с Илюхой? Они взрослые, им смешно покажется. Мать старая, а туда же… Засмеют нас сыновья.
Да какие они нам судьи? — нахмурился Егор, хотя в бороде пряталась улыбка. — Сказал бы я им пару ласковых… Какая ж ты старуха? Кровь с молоком! Тридцать девять — самый расцвет для бабы. Родим еще богатыря такого, что все рты откроют.
Ох, боязно мне, — выдохнула она, прижимаясь к его боку. — Рожать-то тяжко в такие годы…
Ничего, сдюжим, — твердо ответил он. — Ты главное нос не вешай. А парням я сам скажу. Чего матери нервы трепать? Завтра воскресенье, соберутся обедать чин-чином, вот за столом и объявим. Пусть знают: семья Прохоровых опять пополнение ждет.
Он встал, затоптал окурок сапогом. Посмотрел на небо, потом на жену. Внутри всё пело. Словно скинул он эти пятнадцать лет усталости разом. Впереди снова были бессонные ночи, мокрые пеленки и то самое счастье, которое пахнет молоком и детским шампунем.
… Как Егор и обещал, так всё за столом и выложил. Только ложки отложили после супа, он стул поудобнее подвинул, оглядел всех своим строгим, но добрым взглядом и говорит:
Вот что, ребята мои хорошие. Слушайте сюда. Скоро у вас пополнение в семействе ожидается. Ещё один брат будет. Или сестра.
Сказал — и смотрит. Нюся голову к самой тарелке пригнула, аж волосы на лоб свесились. Сидит, ложкой по скатерти водит, будто узор там какой высматривает. Лицо красное стало, хоть прикуривай, того и гляди — слезы брызнут от смущения. Тишина длилась секунду, не больше. А потом как прорвало. Николка-то старший с женой своей гостил в тот день, воскресенье же. Он только хохотнул громко, весело, жену свою под бок толкнул:
Ну, мать, ты даешь! Молодец какая! Правильно мыслишь, нечего дом пустым держать. Гляди-ка, прямо вместе с моей Любашей рожать пойдете! Им вдвоем сподручнее будет расти!
Санька тут же ложку бросил, захлопал в ладоши:
Давай, мам! Братика давай! Я его бороться научу!
А Лёшка-близнец губы надул, засопел:
Не-е… Чего опять парня? Нас и так вон сколько, мужиков стадо. Девочку надо. А то Алёнку одну балуем, избаловали совсем принцессу нашу…
Алёнка фыркнула, вилку на стол швырнула возмущенно:
Разбаловали они! Ты, что ли, баловал? Конечно, девочку, мамочка! Мы ей банты купим, знаешь какие? Огромные! И платья розовые, кружевные! Она у нас самая красивая будет!
Платья… — протянул Илюшка со своего края стола. — Что она тебе, кукла тряпичная, наряжать? Ребенка воспитывать нужно, а не наряжать. Образование давать.
Воспитаем, — веско ответил Егор, прихлопнув широкой ладонью по столу. Тарелки звякнули. — Неплохо ведь вас подняли? В люди вывели? То-то же. Справимся и с этим.
Только Нюся всё равно до конца успокоиться не могла. Стеснялась она этого позднего счастья, словно девчонка незамужняя. Как живот чуть округлился — так она его прячет. То платком пуховым обмотается посреди лета, мол, знобит; то старый плащ Егоров накинет, вроде прохладно в сенях.
Месяцы эти пролетели махом, даже заметить не успели. Сначала радость большая была — Николка первенца принес, внука. Весь двор гудел, гармошка играла. Потом Илюха укатил обратно в город, доучиваться, каникулы кончились. Санька с Лёшкой тоже вслед смотались — поступили в сельскохозяйственный техникум, при деле теперь.
Дом опустел. Тихо стало в хате Прохоровых, непривычно тихо. Только Алёнушка мелькает туда-сюда. То уроки зубрит, то с подружками во дворе шепчется. А уж как танцы в клубе начнутся — её и нет дома до полуночи. Глазыньки блестят, щеки горят. Присмотрелся Егор — провожает её парнишка какой-то воскресными вечерами. Высокий, плечистый. Ну да дело молодое, пусть гуляют.
… В ту ночь Нюся спать не легла. Муторно ей было, тревожно. Сидела на кухне, вязала пинетки крохотные, прислушивалась к каждому шороху за окном — ждала Аленку. И вдруг скрутило так, что в глазах потемнело. Будто ножом резануло внизу живота, перехватило дыхание. Она охнула, схватилась за край лавки.
Егор… — позвала слабо, сипло. — Егор, иди-ка сюда… Кажись, началось…
Егора как ветром сдуло. Замешкался спросонья, ноги в растоптанные башмаки никак попасть не могли, пятка соскальзывала.
Погоди, мать, сейчас… обожди чуток… — бормотал он, хватая штаны. — Скорую я мигом! — крикнул он уже в темноту коридора.
Тут дверь распахнулась — это Алёнка вернулась. Стоит на пороге, глаза круглые, сразу поняла всё без слов. Дыхание перевела:
Мам, лежи, не вставай! Сейчас мы быстро! Толик машину отца взял, он тебя отвезет! Подожди минутку, я сбегаю скажу ему!
«Толик, значит», — успела подумать Нюся сквозь туман боли, чувствуя, как новая волна скручивает тело пополам. Слезы сами собой из глаз покатились.
Ой, мамочки… Да что ж такое делается-то… Больно как…
Не прошло и пяти минут, как входная дверь снова хлопнула, впуская ночную прохладу. На кухню шагнул тот самый парень. Остановился в дверях, снял кепку мял её в руках. За спиной маячила Алёнка.
Батя мой сам повезёт, — сказал Толик просто, без паники. — У него руки надежнее будут. Поедете с ним?
Алёнка метнулась к вешалке, сорвала отцовскую куртку, сунула ему в руки.
Я тоже поеду, — выдохнул Егор.
Лицо у него было белым как мел, но голос не дрожал. Он подошел к жене, которая пыталась сдержать стон, присел перед ней на корточки. Взял её мокрую, ледяную руку своими огромными, горячими ладонями.
Ничего, Нюсь… Держись, родная. Я с тобой. Никуда не отпущу. Поехали скоренько, доктор ждать не любит.
И пока машина разворачивалась в тесном дворе, Егор сидел в кабине, держал жену за руку и думал только об одном: лишь бы довезти. Лишь бы успеть. Шестому быть.
… Всю ночь Егор просидел на холодных деревянных ступенях районного роддома. Сидел, нахохлившись, как старый воробей под дождем, и смолил одну «Приму» за другой, пряча огонек в кулаке от ветра. Сигареты кончились еще к полуночи, пришлось будить сторожа автостанции через дорогу, просить закурить. В голове было пусто, гулко и страшно.
Наутро двери наконец тяжело скрипнули. Вышла нянечка — женщина пожилая, крепкая, в белом халате поверх телогрейки. Увидела его, покачала головой:
Ишь ты, сидит… Замерз небось, папаша? Куришь-то что паровоз. Теперь бы тебе с куревом поаккуратнее надо, дым он ребенку…
Первый он у меня, что ли? Вон пятеро с женой подняли,— буркнул Егор, давя окурок подошвой кирзача.
Нянечка остановилась, прищурилась хитро:
Пятеро, говоришь?
Пятеро, — глухо подтвердил Егор, глядя себе под ноги.
А теперь будет семеро! — она засмеялась так громко, что голуби с крыши взлетели. — Двойню твоя красавица принесла! Разродилась час назад, умаялась вся, спит сейчас.
Егора будто обухом по голове ударили. Он даже привстал со ступеньки, шапку стянул зачем-то.
Д-двойню? — переспросил он сипло, заикаясь. Горло перехватило. — Как двойню? Не ждали ведь…
Малец и деваха! — радовалась нянечка, словно это её личное достижение. — Мальчишка крикливый такой, голосистый, весь в отца, видать! А девчушка тихая, глазоньки синие-синие — чисто васильки во ржи. Красавица будет!
Она похлопала Егора по плечу тяжелой ладонью:
Ты иди-ка домой, отец. Чего тут мерзнуть? Завтра приходи с утреца пораньше. Она у нас полежит денек-другой, детишки вес должны нагулять немножко, слабенькие пока. Собери там передачку: халат ей чистый, мыло, ну сам знаешь, любая баба в магазине подскажет.
Ага… Понял… Спасибо… — только и смог выдавить ошалевший Егор.
Домой он шел пешком три километра, хотя мог дождаться попутку. Шел и улыбался сам себе в бороду, пугая редких прохожих. Семеро. Господи боже, семеро детей.
На выписку собрался, считай, весь Прохоровский клан. По такому случаю директор совхоза расщедрился — выделил свой служебный ПАЗик, водителя дал, дружка Егорового. Приехали все студенты-отпускники. Николка примчался из своего хозяйства прямо в робе мазутной, еле успел переодеться. Илюха из города на электричке примчался. Санька с Лёшкой тоже подтянулись из техникума. Алёнка вообще ни свет ни заря поднялась, платье лучшее надела.
Стоят гурьбой у крыльца, галдят, волнуются. Наконец вышли. Сначала Нюся показалась. Смущенная, бледная после больницы, но счастливая такая — светится вся изнутри. За ней медсестра вынесла два тугих свертка, перевязанных лентами: один синей, другой розовой.
Егор шагнул навстречу, руки протянул дрожащие. Принял один конверт — легкий, пахнущий чем-то сладким. Прижал к груди осторожно, боясь поломать. А второй сверток как взять — не знает, руки заняты.
Забыл уж всё, пальцы деревянные стали, — пробормотал он растерянно, краснея перед детьми.
Николай подошел сзади, аккуратно забрал у него вторую ляльку.
Давай сюда, батя… Мне не привыкать, своя вон сопит уже дома.
Алёнка сунула нос прямо в кружевную тряпочку.
Ой, какая хорошенькая! Мамочка, смотри! Носик кнопочкой! Это сестричка моя. Самая красивая девочка на свете!
Как положено, вручили няньке цветы и коробку торта. В салоне гомонили, обсуждали новости совхозные. Николай сидел впереди, качал свое сокровище:
Ну, мать, всем угодила! Знай наших! Сразу двоих выдала, чтоб наверняка!
Нюся сидела чуть поодаль, прижимая к себе свою девочку. Гладила пальцем крошечную щечку и тихо улыбалась своим мыслям. Ничего, сдюжим. Главное, здоровые родились. Детей она поднимет, воспитает людьми правильными, честными… Она скосила глаза на Егора. Тот сидел истуканом, смотрел на синий сверток в своих руках, и лицо у него было таким одухотворенным, таким мальчишеским, что у неё внутри всё перевернулось. «Я воспитаю», — думала она секунду назад. «Мы воспитаем, — поправила себя ласково. — Конечно, мы».
Она повернулась к детям, которые шумно расселись по лавкам.
Ребята… А называть-то их как будем?
И тут началось! Автобус снова загудел, как растревоженный улей.
Давайте Мишкой пацана! В честь деда моего! — кричал Колька.
Какой Мишка? Виктор! Победитель! — басил Илюха.
Да какой Виктор, если он орет так, будто его режут? Макаром назовем, пусть землю любит! — спорили близнецы наперебой.
А девочку Настей! Или Катей! — пищала Алёнка. — Я буду ей косы плести!
Шофер Василий, поглядывая в зеркало заднего вида, слушал этот веселый переполох и думал про себя удивленно: «Вот и не родная она им, этим пятерым… А разве скажешь…»
