Тамара Михайловна провернула ключ в три часа дня, на сутки раньше, чем её ждали. В одной руке — сумка с гостинцами, в другой — круглая коробка с творожным тортом, который Игорь любил «без всяких там кремов». По пути с вокзала она даже улыбалась: представляла, как он сначала не поверит, потом обнимет и скажет что-нибудь своё, короткое. За двадцать один день санатория она соскучилась по собственной кухне больше, чем по кому бы то ни было, если честно.
Дверь приоткрылась — и воздух в коридоре был не её.
Пахло не её квартирой. Пахло чьим-то кремом для рук, детской присыпкой и чем-то молочным, тёплым, как в поликлинике на грудничковом приёме. На полочке у двери, где обычно стояли её осенние кеды и Игоревы тапки, теперь жались маленькие синие тапки с белой каймой. Рядом — женские балетки тридцать шестого размера. У неё самой — тридцать девятый.
Из спальни, в глубине квартиры, донёсся тонкий младенческий плач.
Тамара Михайловна поставила сумку на пол медленно, как будто боялась её разбудить.
— Игорь? — сказала она негромко. Даже не позвала, так, проговорила.
В ответ — шорохи. Кто-то встал, кого-то шёпотом уговаривали, кого-то укачивали на руках. Из спальни вышла женщина в её синем махровом халате. Не Игорь. Не свекровь. Кристина.
— Та… Тамара Михайловна? — Кристина моргнула, прижимая к плечу маленького, в белом. — Ой, а мы…
— Я раньше.
Голос у неё самой получился чужой. Ровный, как в аптеке, когда ей приносят не тот препарат и она не собирается ругаться, просто не примет.
Из зала, скинув плед, выполз Игорь. В трусах и в той линялой футболке, которую она уже три раза собиралась выкинуть на тряпки. Волосы на одну сторону, глаза со сна.
— Томусь! Ты же… ты же завтра только!
Он двинулся к ней, заранее разведя руки под обнимашки. Тамара Михайловна не отступила. Просто не шагнула навстречу. Игорь на секунду застыл посреди коридора, как будто забыл, зачем шёл.
— Анютина сменщица раньше вышла. Мне место в купе досталось. Решила сюрприз.
— Вот это сюрприз, — пробормотал он и почему-то посмотрел на Кристину.
Кристина переложила ребёнка на другое плечо. Тот засопел, пихнул кулачок в рот и успокоился.
— Это Марк, — зачем-то сказала Кристина. — Он тут немножко… у вас.
— У нас, — быстро поправил Игорь. — Томусь, давай я тебе объясню. Проходи, не стой в дверях.
Тамара Михайловна прошла. Мимо чужих балеток, мимо незнакомого зонта, — не её, не Игоря, чей-то. На её вешалке в коридоре висели розовая куртка и серый пуховик. Её бежевого плаща, который она оставила висеть, уезжая, там не было. Куда-то перевесили.
Она дошла до спальни, приоткрытая дверь подсказала заглянуть.
На её кровати лежало чужое постельное бельё. Белое, в мелкий василёк. На её половине, на её подушке, — сложенный детский плед. На её прикроватной тумбочке, где всегда стоял стакан с водой и лежала какая-нибудь книжка, — бутылочка, пустышка на верёвочке, пачка влажных салфеток.
В углу, где у неё туалетный столик, стоял разложенный пеленальник. Маленький, складной. Чей-то.
— Мы Маркушу сюда положили, — объяснила Кристина откуда-то из-за её плеча, будто Тамара Михайловна сама не видела. — Тут тише. В зале телевизор, а он у нас чуткий.
Кроватки детской не было. Вместо неё — её собственный диванчик из маленькой комнаты, его сюда перетащили, приставили к стене. На диванчике — бортики, одеяльце, плюшевый жираф.
— Понятно, — сказала Тамара Михайловна.
Сказала она это вслух или только подумала — сама не поняла. Но Кристина кивнула, как будто всё было решено и без неё.
Игорь стоял в дверях, в тех же трусах и футболке. Лицо у него было доброжелательно-усталое, как у человека, которому сейчас предстоит всё объяснить непонятливой.
— Томусь, давай на кухню. Я тебе всё расскажу. Кристиш, ты тут с Марком.
На кухне Тамара Михайловна по привычке пошла к своему чайнику и не нашла его там, где он стоял семь лет. Её белый электрический чайник с синей подсветкой оказался задвинут к стене, прижатый к хлебнице. А на его месте, у розетки, где ему всегда было удобно, стоял большой пластиковый стерилизатор с трубкой, и рядом — две банки смеси. Одна начатая.
На сушилке висели крошечные распашонки в мишках. Между ними, боком, втиснулось её кухонное полотенце из санатория. Прошлогоднее.
— Садись, садись, — Игорь пододвинул ей табурет. — Устала с дороги.
— Где моя кружка?
— В каком смысле?
— Моя кружка. С Золотым кольцом. Справа на полке.
Игорь посмотрел на сушилку. Потом на стол. Потом развёл руками — как шоумен, у которого фокус не получился.
— Где-то здесь. Кристиш! — крикнул в коридор. — Ты Томину кружку не видела?
— Я из неё пью, — отозвалась Кристина виновато. — Простите, Тамара Михайловна, она удобная. Сейчас помою.
— Ничего, — сказала Тамара Михайловна и села. — Налей в какую-нибудь.
Игорь пошёл наливать воду. Руки у него двигались спокойно, бытово. Он правда не понимал. Ни сейчас, ни вчера.
— Тома, ты только не заводись, ладно? Я сейчас по порядку. Три недели назад, почти как ты уехала, Крыська позвонила в слезах. Помнишь, я говорил, с Димкой у них давно. Ну вот окончательно. Она неделю пожила у Оли, там невозможно, однушка, ребёнок кричит, Оля тоже не железная, на работе. Крыська говорит: папа, я с ума схожу. Я и сказал: приезжай к нам на пару недель, хоть выспишься.
— На пару недель.
— Ну да. А потом куда ж её теперь? Посмотри на неё, она же еле стоит.
— Ты её куда-то собираешься девать, Игорь?
Он осёкся.
— Тома. Ну ты же сама в прошлом году говорила — пусть поживут, когда они с Димкой переезжали. Десять дней, не десять дней, какая разница.
— Разница в том, что в прошлом году ты меня спросил.
Игорь вздохнул. Сел напротив. И вот тут заговорил очень ровно, как с человеком, до которого медленно доходит:
— Я знал, что ты согласишься. Тебя в санатории дёргать не хотел, у тебя и так спина. Приедешь, думаю, всё обсудим.
— А сейчас мы что, по-твоему, делаем?
— Обсуждаем.
— Нет, — сказала Тамара Михайловна. — Сейчас ты ставишь меня перед фактом.
Она обвела глазами кухню ещё раз. Её зарядка, которая семь лет лежала на микроволновке, теперь валялась у батареи. Её банка с сушёной мятой — сдвинута, а на её месте — бутылочки, вверх дном.
— Где моя тёрка, — спросила она. — Маленькая, красная.
— Тёрка?.. Господи, Тома, ну это же тёрка.
— Где.
Он покрутил головой, заглянул в один ящик, в другой. Не нашёл.
— Крис! — крикнул снова. — Красная тёрка?
Кристина пришла на кухню с Марком на руках. В её халате опять — лямка на плече сползла, как будто и правда халат уже свой.
— Я её… я её на балкон унесла. Она пахла сыром, я для Марка побоялась.
— Пахла сыром, — повторила Тамара Михайловна.
Она посмотрела на Кристину и впервые за всё утро подумала не зло, а устало: девочку ведь правда жалко. Двадцать шесть лет, под глазами тени, резинка криво. И именно поэтому сейчас будет тяжелее всего.
— Халат это мой, — сказала она ровно.
У Кристины покраснели уши.
— Ой, Тамара Михайловна. Простите. Я свой не взяла, думала на пару дней, а потом папа сказал, можно из шкафа. Сейчас сниму.
— Не надо сейчас. У тебя ребёнок на руках.
Кристина сглотнула. Марк хныкнул.
— Я правда… ненадолго. Я уже смотрю съёмную. Просто с Марком одной, и Оля… мама устаёт.
— Мама устаёт, — повторила Тамара Михайловна.
Она сделала глоток из чужой чашки. Чай был горячий, с какой-то лишней сладостью — не её заварка.
Вечером Игорь потянул её в спальню «показать». Именно так и сказал. Словно у неё не было глаз.
— Мы тут мало что трогали. Пеленальник поставили. Наволочку поменяли, с ребёнком всякое бывает, смесь, сам понимаешь.
— Игорь.
— Что.
— Где моё бельё.
— В смысле?
Она открыла свой ящик. Её — бюстгальтеры, домашние футболки — лежало на нижней полке, сложенное аккуратно, но не её руками. На её полке, верхней, теперь — детские боди, штаны, маленькие носочки.
— Это Крыська переложила, — сказал Игорь виновато. — Детское наверху удобнее, чтобы быстро доставать.
— А ты разрешил.
— Я… Тома, ну это же мелочь.
— Мелочь.
Она ничего не стала вынимать обратно. Закрыла ящик, медленно, как закрывают чужой.
Игорь объяснил, как они спали эти три недели. Сам он был в зале, на диване. «Маркушке там шумно, я ему не нужен, они с Крыськой в спальне. Тебе, Томусь, я сейчас в зале постелю, подушку вторую возьму».
— Ты предлагаешь мне лечь в моей квартире на диване в зале.
Игорь моргнул. Ему, видно, только в эту секунду пришло в голову, что это звучит именно так.
— Ну Тома. Ребёнок в спальне. Крыська при нём. Не будить же их сейчас.
— Не будить.
Ночью она лежала в зале. Он вздыхал рядом, долго возился, потом сказал шёпотом в темноту:
— Томусь, ну будь ты умница. Ей сейчас тяжелее всех. Ты у нас крепкая.
— У нас.
— Что — у нас?
— Ты сказал «у нас». Кто у нас, Игорь?
Он не ответил. Через пять минут уже сопел.
Тамара Михайловна не уснула. Думала очень простые, очень бытовые вещи. Завтра в восемь — пересменка. Надо принять смену. Света с первого стола обязательно спросит: ну что, отдохнули? Что отвечать, она не знала. «Отдохнула» звучало странно. А «спина ещё болит» — не про это.
Встала в половине седьмого. Оделась не в халат, в рабочее, серые брюки и водолазку. В какой-то чужой, не своей кружке заварила чай. Её кружка с Золотым кольцом стояла на сушилке, вымытая — видно, Кристина ночью ещё успела помыть.
На тумбочке в коридоре — два комплекта ключей. Один её. Второй — на зелёном брелоке «лучшая мама». Кристинин.
Тамара Михайловна сняла ключи с брелока, аккуратно, не ломая. Положила к себе в карман. Брелок оставила на тумбочке.
Потом прошла в спальню. Кристина спала на её половине кровати, лицом к Марку. Марк сопел в одеяльце на том самом диванчике с бортиками.
Она прикрыла дверь. Спустилась в соседний подъезд, к Валере с четвёртого. Валера — домашний мастер, она у него в позапрошлом году меняла сломанный замок и с тех пор держала номер, просто на всякий случай. Валера был дома, пил кофе. Выслушал. Кивнул. Сказал — пара часов, только нормальный цилиндр куплю, итальянский.
Через три часа в её двери стоял новый цилиндр. Два комплекта ключей. Валера ушёл, у порога бросил: «Михайловна, звони, если что». Она села на табурет в прихожей.
Игорь уже проснулся. Слышал Валерину отвёртку, выходил, стоял в дверях зала молча.
— Томусь, ты что делаешь?
— Меняю замок.
— Зачем.
— Затем, что у нас, как ты выразился, семья теперь побольше, и я хочу понимать, у кого мой ключ.
— Тома.
— Один комплект тебе. Второй мой.
— А Кристине?
— Кристина съезжает.
— Куда?
— Пока к Оле. Потом на съёмную. На выходных, она сама сказала, можно заселяться.
Он сел на вторую табуретку. Потёр лицо ладонями.
— Ты сейчас поступаешь… Тома, ну давай спокойно.
— Я спокойно.
— Ты её выгоняешь. С ребёнком. Ты же не выгонишь ребёнка из его комнаты.
Тамара Михайловна посмотрела на него. В первый раз за всё утро, и вообще в первый раз за эти сутки — прямо в глаза.
— Это не его комната, Игорь. Это моя спальня.
Он отвёл взгляд куда-то в сторону её сумки.
— Ну ты же понимаешь. Я не могу ей сказать «собирайся». Она моя дочь.
— Это твоя дочь. А это моя квартира.
В коридор, босая, в том же халате, вышла Кристина. Марк у неё на плече. Увидела новый цилиндр. Увидела ключи на тумбочке. Всё сразу поняла.
— Папа…
— Кристин, в какой срок ты планировала переехать? — спросила Тамара Михайловна.
Кристина открыла рот. Закрыла. Сказала очень тихо:
— Я вчера… одной женщине звонила, у неё сдаётся. Говорят, в конце недели можно.
— Значит, в конце недели. А до конца недели — у Оли.
— А пока…
— А пока собирайся.
Кристина заплакала без звука, как плачут дети, у которых забрали что-то, что вроде бы не было своё, но очень хотелось считать своим. Игорь поднялся, прижал её к себе, погладил по голове. На Тамару Михайловну он не посмотрел.
— Тома. Ты чёрствая какая-то стала.
Тамара Михайловна подумала — чёрствая. Ну пусть чёрствая. В пятьдесят два она уже умеет быть чёрствой, это не страшно. Страшнее было три недели не быть никакой.
Она встала, прошла в спальню. Сняла с кровати бельё в мелкий василёк — никогда она его, если честно, не любила. Свернула в стопку. Понесла в зал, положила на валик дивана.
— Это твоё, — сказала Кристине, не глядя. — Себе я другое постелю.
Вернулась в спальню. Сняла с пеленальника салфетки, присыпку, бутылочку — всё в одну руку; стерилизатор с кухни — во вторую. Пронесла через коридор. Поставила аккуратно, не швыряя, на тумбу у входной двери, рядом с балетками тридцать шестого размера.
— Это тоже ваше, — сказала в воздух. Никому конкретно.
Потом с сушилки сняла распашонки, сложила в пакет. Пакет отнесла туда же, к тумбе. И маленькие синие тапки, которые так и стояли у двери со вчерашнего дня.
Игорь стоял в дверях кухни, наблюдал молча.
— Тамар. Это жестоко.
— Жестоко, Игорь, было класть меня в собственной квартире на диван в зале.
— Она с ребёнком.
— Она тебе дочь, Игорь. Не мне.
Из коридора Кристина сказала негромко:
— Я поняла, Тамара Михайловна. Я сегодня поеду к маме. А оттуда — на съёмную, как договоримся.
— Поезжай, — кивнула Тамара Михайловна. — Пелёнки, штаны — в пакете. Что в спальне, детское, я не трогала. Собирай.
У Игоря зазвонил телефон. На экране — «Мама». Он отошёл ближе к балконной двери. Из трубки был слышен бодрый высокий голос свекрови, у которой самой спина не болела ни разу.
— Игорёк, ну что там у вас? Крыська не обижается? Ей же негде совсем. Ты уж Томе скажи, у неё же сердце, она поймёт.
Игорь прикрыл трубку ладонью. Посмотрел на Тамару Михайловну. Она выдержала.
— Мам, я перезвоню, — сказал он и нажал на отбой раньше, чем свекровь договорила.
Тамара Михайловна дошла до своей дорожной сумки, которую утром так и не распаковала. Достала торт. За сутки в коридоре коробка чуть помялась, но сам торт был цел.
Поставила на стол. Вскрыла. Достала нож — свой, с щербинкой на ручке, он, слава богу, был на месте.
Отрезала кусок.
— Ешь, — сказала Игорю. — Ты же любишь без крема.
Игорь сел. Взял вилку. Ел молча, не глядя. Потом поднял глаза:
— Тома. Ты мне ключ-то оставишь?
— Оставила, — ответила она. — На тумбочке. Второй комплект. От этой двери. А от этой квартиры, как и раньше, только нам с тобой.
— А если…
— Если что?
Он не договорил.
Кристина собирала вещи негромко. Марк раз всплакнул, она его укачала, не глядя, одной рукой, как уже умеют молодые матери.
К часу дня в прихожей стояли две клетчатые сумки и сложенная коляска. Из спальни Кристина вынесла Марка на руках, осторожно, как будто на вокзале. В дверях приостановилась, поцеловала отца в плечо.
— Тамара Михайловна. Спасибо вам.
— Счастливо, Крис.
Когда дверь за ними закрылась, Тамара Михайловна прошла в спальню. Сняла чужую наволочку. Сняла простыню. Со второй полки шкафа достала своё, серо-голубое, из санатория, ещё в целлофане.
Постелила.
Закрыла дверь спальни на ключ. Ключ положила в карман халата, который с утра так и не надела, — халат висел на спинке стула у туалетного столика.
Потом — в прихожую. На ключнице у двери оставила один новый комплект, Игорев. Второй, тот, что был Кристинин, без зелёного брелока, так и остался у неё в кармане.
На кухне поставила свой белый чайник с синей подсветкой на своё место у розетки. Стерилизатор давно уже был в коридоре. На его месте теперь было пусто. Пусто — и её.
Она села за стол. Отрезала себе кусок торта.
В спину потянуло, правая сторона, как всегда, как двадцать один день назад, как последние десять лет. Санаторий, получается, не помог до конца. Ну хотя бы не помог.
Но спать она будет сегодня в своей спальне, на своей стороне, в своём белье. А сестре на майские она позвонит вечером и скажет: приеду, как договаривались, три дня. Отпустить себя в деревню. Игорь, если захочет, сам решит, едет или нет.
Торт был вкусный. Муж, когда-то, правда, был прав — без крема лучше.
Тарелку мыть она пока не стала.
