Гравировщика звали Юра. Маленький, лысый, в очках с толстыми стёклами — он делал таблички на дома, номера на калитки, изредка — памятники. Сидел в подвальчике у рынка, дышал каменной пылью и никуда не торопился.
В тот день дверь открылась резко, звякнул колокольчик, и вошёл Фёдор Игнатьевич Ларин — грузный, в расстёгнутой рубашке, с красным лицом и мокрыми от жары волосами. За ним пахнуло летом, бензином и какой-то тревогой.
— Юра, здорово. Разговор есть.
Юра снял очки, протёр. Ларина он знал. Тот держал в районе небольшой заводик: делали оконные блоки, двери, столярку. Слыл человеком упрямым и странным. Года три назад его таскали по судам, арестовывали имущество, грозили банкротством. Потом каким-то чудом выплыл. Потом опять чуть не потонул. И так — как на качелях.
— Слушаю, Фёдор Игнатьич.
Ларин сел на стул, и стул жалобно скрипнул. Положил на стол бумажку. На ней от руки, корявым почерком, но старательно было выведено:
«Если бы не то что было, не было б того что есть»
— Вот. Выбей.
Юра перевернул бумажку — может, с другой стороны что? Нет.
— Это… куда?
— На плиту. На памятник.
Юра помолчал.
— Фёдор Игнатьич, вы… того… здоровы?
— Здоров.
— А памятник кому?
— Мне.
Тишина стала густой, как та каменная пыль в воздухе.
— Вы это серьезно? — Юра нервно поправил очки. — Что случилось-то? Опять кредиторы? Опять суд?
— Слушай, Юра, — Ларин положил тяжёлую ладонь на столешницу. — Я тебе заказ принёс. Не диагноз. Сделаешь?
Юра смотрел на него, хлопал глазами. Потом кивнул.
— Сделаю. Только… Фёдор Игнатьич, люди же говорить будут.
— Пусть.
Люди действительно заговорили.
Посёлок — маленький, все друг друга знают. Новость о том, что Ларин заказал себе надгробную плиту при жизни, разлетелась за три дня. У магазина судачили:
— Сбрендил мужик. Долги его доконали.
— Да нет, он всегда с придурью был. Помните, как он цех на свои последние открывал, когда все говорили — бросай?
— Так цех-то работает!
— Работает, а толку? Он с тех долгов до гроба не вылезет. Вот и готовится.
А Фёдор Игнатьевич жил как жил. Вставал в шесть утра, ехал на завод, стоял у станков, проверял доски, ругался с поставщиками, сам садился за фрезерный, если не хватало рук. Заводоуправлением это назвать было трудно: длинный ангар из сэндвич-панелей, внутри пахло сосной и клеем, гудели станки. Но продукция шла отличная. Заказчики из города хвалили: таких окон, как у Ларина, поискать.
Только деньги не держались. Вроде и выручка есть, а глядишь — опять дыра. То поставщик подвёл, то станок сломался, то банк проценты поднял. Крутился как белка в колесе. И крутился, надо сказать, уже лет пятнадцать.
Через неделю Юра позвонил:
— Готово. Забирайте.
Ларин приехал на старой «Газели». В кузов, с помощью грузчиков, погрузили плиту — чёрный гранит, тяжёлый, с золотыми буквами.
На заводе плиту поставили в углу кабинета, прикрыли брезентом. Ларин на неё поглядывал иногда, но никому не показывал. Да и кабинетом он почти не пользовался, всё время в цехе.
Первым увидел Степаныч — старый мастер, работавший с Лариным с самого начала.
— Фёдор, ты чего удумал?
— А чего?
— Ну как… Живой же человек! Зачем оно тебе сейчас?
Ларин откинул брезент.
— Читай.
Степаныч прочитал вслух, по слогам, затем хмыкнул.
— Это ты сам, что ли?
— Сам.
— И что это значит?
— Значит то, что написано.
Степаныч пожевал губу.
— Непонятно. Мудришь ты, Федя. Люди так не говорят.
— А я не для людей. Я для себя.
Степаныч ушёл в цех, качая головой.
Потом заходили другие. Бухгалтерша Валентина всплеснула руками. Молодой парень-стажёр хихикнул. Жена Ларина, узнав, приехала на завод — высокая, усталая, с тёмными кругами под глазами. Она давно привыкла ничему не удивляться.
— Федя, ну что за цирк?
— Не цирк. Захотел — сделал.
— А обо мне ты подумал? О детях? Ходят слухи, что ты… ну…
— Что я собрался помирать? — Ларин грустно усмехнулся. — Не дождутся.
А через две недели приехали приставы.
Двое — молодой парень в форме и женщина постарше, с папкой. Вежливые, спокойные. Опись имущества. Очередной долг, очередной кредитор, очередной виток.
Ларин встретил их у ворот. Показал цех, показал станки. Женщина-пристав всё записывала, парень хмурился.
— Пойдёмте в кабинет, — сказал Ларин. — Там подпишем.
Зашли. Плита стояла в углу, брезент сполз. Парень увидел первым.
— А это… что?
— Памятник. Мой.
Женщина подняла голову от бумаг. Подошла ближе, прочитала.
— Это вы сами?
— Сам.
Она помолчала. Потом сказала негромко:
— У отца моего похожая жизнь была. Тоже завод. Тоже долги. Тоже… всё. Он бы, наверное, так же сказал.
И стала опись составлять — как-то тише, аккуратнее.
Парень же ничего не понял. Спросил только:
— А что это вообще значит? «Если бы не то что было, не было б того что есть»?
— А это, сынок, — Ларин посмотрел на него без злости, — значит, что если б я три раза не горел, то и цеха бы этого не стояло. Если б не сидел в долгах по уши, не научился бы считать каждую копейку. Если б не предавали меня партнёры, не знал бы цену верным людям. Вот Степаныч — он с первого дня здесь. Не ушёл. Таких, как он, пятеро. И каждый станок на этом заводе полит моим потом и слезами. Я за него зубами держался. И держусь.
Он подошёл к плите, провёл ладонью по золотым буквам.
— Я себе не памятник заказал, ребята. Я себе итог подвёл. Чтобы каждый день видеть — ради чего. И когда совсем прижмёт, я сюда прихожу. Стою. Читаю. И иду работать дальше.
Вечером того же дня Ларин стоял у ворот завода. Солнце садилось за лесом — огромное, красное, усталое. Над ангаром поднимался лёгкий дымок — топили печь для сушки древесины.
Подошёл Степаныч, встал рядом.
— Слышь, Федь… Я ж понял теперь.
— Чего понял?
— Ну, фразу твою. Она ж про то, что беда — она не просто беда. Она… лестница, что ли. По ней взбираешься. Не будь её — так бы внизу и стоял.
Ларин ничего не ответил. Только кивнул едва заметно.
Долго стояли молча. Потом Степаныч сказал:
— Пойду станок гляну. Что-то подшипник греется.
И ушёл в цех.
А Фёдор Игнатьевич Ларин постоял ещё немного, глядя на закат. Потом повернулся, зашёл в кабинет, откинул брезент с плиты. Постоял перед ней минуту. И пошёл в цех — к станкам, к запаху сосны, к долгам, к очередному витку.
Жить.















