Дарья Тимофеевна отсчитывала тетради по три, прижимая каждую к столу широкой ладонью, словно боялась, что их унесёт сквозняком. Дети подходили к ней по одному. Одни сразу прятали полученное за пазуху, другие оставались у стола, разглядывая чистые обложки, и Нина видела, как осторожно местный Колька Борисов провёл пальцем по белому прямоугольнику, в котором предстояло написать свою фамилию. Нина была эвакуированной. Вместе с матерью им пришлось быстро уехать из города, враг был уже на подступах. Таких в деревне, куда они ехали почти две недели, было несколько семей.
— Ты пока погоди, — сказала Дарья Тимофеевна, когда Нина сделала шаг вперёд. — Сперва наших вызовем, потом приезжих. Анна Фёдоровна сейчас из сельсовета вернётся, ещё книжек принесёт, а тетради мы и без неё раздадим.
Нина отступила к окну. Слова были знакомые, и спорить с ними она давно перестала. В деревне так говорили, когда разбирали привезённую одежду, когда искали помощников для работы, за которую полагалось немного картошки, даже когда рассаживали детей за праздничным столом: сперва своих, потом остальных. Всякий раз Нина старалась не смотреть на мать, потому что та улыбалась слишком поспешно и благодарила ещё до того, как им что-нибудь доставалось.
У Дарьи Тимофеевны они жили с конца лета. Матери отвели узкую кровать возле печи, Нине — место на сундуке. По утрам прежде, чем уйти в прачечную при госпитале, мать приносила воду, а по вечерам помогала хозяйке перебирать картошку, латать Колькины штаны, мыть пол. Нина колола лучину, выносила золу, бегала за керосином. Иногда ей казалось, что стоит хоть раз забыть поручение — и сундук снова станет просто сундуком, на котором не разрешают спать.
Зато в школе об этом не вспоминалось.
Школой теперь называли одну большую комнату в бывшем доме правления. Прежнее здание отдали госпиталю, и почти месяц дети занимались кто где: у Анны Фёдоровны за столом, на чужих кухнях, в сенях, пока не стало слишком холодно. Когда сельсовет разрешил поставить парты в пустовавшей комнате, Нина первой прибежала посмотреть. На полу лежал мусор, из печной дверцы сыпалась ржавая труха, а вместо одного стекла в оконной раме торчала серая картонка.
За неделю они привели комнату в порядок. Колька с двумя мальчишками таскал дрова, девочки отмывали подоконники. Маленький Сенька, приехавший с матерью из-под Смоленска, собирал по двору щепки и складывал их в старую корзину. Нина скоблила парты осколком стекла, потом обматывала тряпками расшатанные ножки, чтобы те не стучали. Когда удалось раздобыть кусок стекла для окна, они с Колькой держали раму, пока Анна Фёдоровна укрепляла его полосками картона.
Вчера Нина задержалась дольше всех. Расставила скамейки, вытерла доску и положила на учительский стол список учеников. Двенадцать фамилий — шесть деревенских и шесть приезжих. Анна Фёдоровна пересчитала их, улыбнулась и сказала, что район прислал двадцать четыре тетради: по две каждому. Нина ещё спросила, можно ли будет оставить одну для арифметики, а в другой писать всё остальное.
Теперь на столе лежало шесть тетрадей.
Дарья Тимофеевна поправила платок, оглядела комнату и поманила Нину. Девочка сразу почувствовала облегчение: значит, её всё-таки не оставят с пустыми руками. Хозяйка выбрала из остатка две тетради с ровными уголками и протянула ей.
— Бери. Ты вчера тут до темноты возилась, Анна Фёдоровна мне говорила. Да и дома от тебя помощь есть, не то что от некоторых.
Нина взяла тетради. От них пахло бумагой и клеем — запахом, которого она не чувствовала с тех пор, как они уехали из своего города. Там у неё оставался письменный стол, лампа с зелёным абажуром и толстая общая тетрадь, куда она переписывала понравившиеся стихи. Здесь последние две недели приходилось писать между старыми строчками, поворачивая лист боком.
Она уже хотела прижать тетрадки к груди, но увидела Сеньку.
Он стоял возле печи, положив руки на корзину со щепками. Корзина была пустая, щепки давно высыпали в подтопок, а он всё держал её, словно с ней у него оставалось больше права находиться в комнате. Вслед за ним ждали ещё четверо. Нина посмотрела на стол: четыре тетради на пятерых.
— Дарья Тимофеевна, — произнесла она негромко, — а остальным?
Хозяйка проследила за её взглядом и пожала плечами.
— Что осталось, то и получат. Не я эти тетради делаю. Кому не хватит, пока на листочках попишут, ничего с ними не станется.
Нина посмотрела на свои руки. Она знала, что нужно сделать: спрятать тетради, отойти к окну и больше ни о чём не спрашивать. Вечером мать обрадуется. Сядет возле печи, надпишет обложки своим красивым почерком, проведёт ладонью по Нининой голове. Потом Нина достанет арифметику, и у них будет почти обычный вечер — без просьб, без отказов, без необходимости снова за что-то благодарить.
— Анна Фёдоровна говорила, что каждому по две, — сказала она.
Дарья Тимофеевна перестала поправлять стопку. Несколько секунд смотрела на Нину молча, и девочка почувствовала, как под платьем холодеет спина.
— Мало ли что она говорила. Нашим тоже учиться надо, у них отцы на фронте. Их матери эту школу всем миром устраивали.
— Мы тоже устраивали. Сенька щепки собирал, Зоя окна мыла. Мы все…
— Не надо мне считать, кто что делал, — перебила хозяйка. — Тебе дали? Дали. Вот и радуйся. Или у тебя и здесь всё должно быть по-твоему?
Колька поднял голову. До этой минуты он сидел на скамье, разложив перед собой три тетради, и примеривался, куда поставить первую букву фамилии. Теперь карандаш остался у него в пальцах, а на обложке темнела одна короткая черта.
— Можно мы дождёмся Анну Фёдоровну? — спросила Нина. — И пересчитаем при ней. Она ведь для всех…
— Ты сначала дома научись слушаться, а потом здесь порядки заводи, — сказала Дарья Тимофеевна. — Мать твоя знает, как ты разговариваешь? Чужие люди вас приняли, потеснились, а ты ещё недовольна.
В комнате стало так тихо, что Нина услышала, как в печи треснуло полено. Она смотрела на синие обложки, не поднимая глаз. Сказать что-нибудь ещё означало поссориться с человеком, у которого лежали их единственное одеяло, материнская кофта, узелок с оставшимися вещами. За окном мокрый снег лип к земле, и до зимы было совсем недалеко.
— Я не недовольна, — ответила она. — Я хочу, чтобы всем хватило.
Дарья Тимофеевна протянула руку.
— Тогда давай обратно. Раз тебе не надо, найдётся кому.
Нина не сразу разжала пальцы. На мгновение ей захотелось попросить прощения, сказать, что она всё поняла неправильно, что эти две тетради ей очень нужны. Но у печи стоял Сенька, и она вспомнила, как вчера он прятал замёрзшие руки под мышки, а потом снова шёл во двор за щепками. Нина положила тетради на стол и отступила.
Дверь открылась, впустив сырой воздух. Анна Фёдоровна вошла с перевязанной пачкой книг, опустила её на скамью и сразу посмотрела на детей.
— Уже раздали? — спросила она, стягивая мокрые варежки. — Почему же все стоят?
— Тут у нас проверяющая нашлась, — ответила Дарья Тимофеевна. — Взялась распоряжаться. Ей мало, видите ли.
Учительница перевела взгляд на Нину. Девочка хотела объяснить, но голос подвёл её; пришлось сглотнуть и начать снова.
— Мне дали две. Только после меня осталось четыре, а ребят ещё пятеро. Вы вчера сказали, что всего двадцать четыре, по две каждому. Можно ещё раз посчитать?
Анна Фёдоровна медленно сняла пальто. Повесила его на гвоздь возле двери, подошла к столу и взяла список. Нина следила за каждым её движением, боясь, что сейчас услышит привычное: не спорь со старшими, потом разберёмся. Но учительница посмотрела на тетради перед Колькой, на свёрток в руках деревенской Любы, на Сеньку у печи.
— По сколько получили? — спросила она.
— По три нашим дала, — сказала Дарья Тимофеевна. — Им пригодятся. А эти пока перебьются, не маленькие.
Учительница положила список перед собой и придвинула к нему оставшиеся тетради.
— Дарья Тимофеевна, верните, пожалуйста, по одной. Тогда у каждого будет две.
— Легко сказать — верните. Уже раздали детям. Сами у них отбирать будете?
Колька встал прежде, чем Анна Фёдоровна успела ответить. Подошёл к столу и положил перед ней тетрадь с короткой карандашной чертой.
— Я ещё не написал ничего, — сказал он. — Только начал. Её можно Сеньке, он сотрёт.
Несколько секунд Колька стоял возле стола, теребя край рубахи, потом всё-таки повернулся к печи.
— Иди сюда. Чего ты с этой корзиной?
Сенька поставил корзину возле поленницы, но не двинулся с места. Тогда Люба вынула из свёртка одну тетрадь и тоже положила на стол. Следом подошёл мальчик в отцовской кепке, за ним ещё двое. Последнюю тетрадь Анна Фёдоровна взяла сама с пустующей парты: её хозяин должен был подойти с минуты на минуту.
Учительница пересчитала всё заново, разложила по две и стала называть фамилии по списку. Нина получила свои тетради последней — не потому, что была приезжей, а потому, что осталась стоять у окна и пропустила, когда её позвали. Анна Фёдоровна подошла к ней сама.
— Возьми, — сказала она. — И завтра карандаш принеси. Начнём с того места, где остановились.
Нина кивнула, но на Дарью Тимофеевну смотреть не смогла. Та уже надевала пальто, резкими движениями проталкивая руки в рукава. Колька помог ей найти платок, упавший под скамью, и получил в ответ сердитое: «Пойдём, дома поговорим».
Когда дети разошлись, Нина стала собирать со стола обрывки бечёвки. Она делала это нарочно медленно, надеясь, что хозяйка успеет уйти подальше. Анна Фёдоровна некоторое время наблюдала за ней, потом спросила:
— Вы ведь у Дарьи Тимофеевны живёте?
Нина ответила не сразу. Пальцы не слушались, и один маленький обрывок всё время выскальзывал.
— Мы ничего ей плохого не сделали, — сказала она. — Мама помогает. И я тоже. Только теперь она, наверное…
Учительница подвинула ей скамью. Нина села, оставив тетради на коленях, и вдруг поняла, как сильно дрожат ноги.
— Сегодня я зайду к вам, — сказала Анна Фёдоровна. — Поговорю с твоей мамой. А ты сейчас иди домой и не мёрзни здесь.
Дарья Тимофеевна встретила Нину у порога. Не кричала — от этого было хуже. Велела снять обувь, чтобы не натоптать, и долго смотрела, как девочка развязывает мокрые шнурки.
— Раз тебе у нас всё не так, передай матери, пусть другой угол ищет, — сказала она. — Я ей добра хотела, а вы мне перед людьми стыд устроили.
Нина поставила ботинки возле печи и убрала тетради под сложенное одеяло. Весь вечер она боялась, что мать придёт раньше учительницы. За окном уже стемнело, Колька дважды пытался заговорить с ней, но Нина отвечала коротко и снова бралась за работу. Вычистила зольник, нарезала лучины, принесла из сеней картошку. Дарья Тимофеевна принимала всё молча.
Мать вернулась с покрасневшими от стирки руками. Сняла платок, присела возле печи и сразу заметила, что Нина не подходит.
— Что случилось? — спросила она. — Ты заболела?
Нина достала тетради. Мать взяла одну, раскрыла, и на лице у неё появилось то самое выражение, которого девочка ждала утром. Но Нина не выдержала и заговорила прежде, чем мать успела обрадоваться.
Она рассказала всё: сколько тетрадей лежало на столе, как их раздавали, как Колька вернул лишнюю, как остальные ждали возле печи. Последние слова дались тяжелее всего. Нина сказала, что Дарья Тимофеевна велела искать другой угол, и отвернулась, чтобы не видеть материнского лица.
Мать молча закрыла тетрадь. Посидела немного, положив её на колени, затем потянула дочь к себе. Нина уткнулась в её плечо и сразу почувствовала знакомый запах мокрого белья и хозяйственного мыла.
— Прости, мам, — прошептала она. — Я думала, можно просто пересчитать. Я не хотела, чтобы нам пришлось…
— Ты взяла у кого-нибудь чужое? — тихо спросила мать.
Нина покачала головой, не отрывая лица от её плеча. Мать крепче обняла её и погладила по затылку.
— Тогда не проси у меня за это прощения, — сказала она. — Про угол я сама поговорю. Не надо обо всём думать одной.
Анна Фёдоровна пришла после ужина. Они с матерью вышли в сени и долго разговаривали вполголоса. Потом учительница вернулась в комнату и попросила Дарью Тимофеевну разрешить им остаться ещё на несколько дней: в соседнем доме освобождалось место, но нужно было починить печную дверцу.
Хозяйка поджала губы. Сказала, что никого на улицу не гонит и до конца недели они, конечно, могут пожить. На Нину при этом не посмотрела.
В субботу они перенесли вещи через два дома, к вдове, которая раньше пускала приезжих лишь на ночлег, а теперь согласилась сдать маленькую комнату. Там было холоднее, чем у Дарьи Тимофеевны, и окно выходило на глухой забор. Зато у стены стоял стол. Нина впервые за несколько месяцев разложила на нём свои тетради и не стала убирать их, когда в комнату вошла хозяйка.
В понедельник она пришла в школу раньше остальных. Поправила скамейки, вытерла доску и услышала за спиной Колькин голос. Он стоял в дверях с двумя поленьями под мышкой.
— Мамка дала для печки, — сказал он, глядя куда-то мимо Нины. — Велела сказать, что берёзовые, не сырые. Я положу?
Нина кивнула. Колька уложил поленья, повозился возле печи, потом подошёл к её парте. Вынул из кармана маленькую тряпочку и стёр с края столешницы след, который вчера оставила мокрая кружка.
— Сенька пишет теперь, — сказал он. — В моей… в своей тетради. Показывал мне. У него буквы большие, на всю строчку.
Нина улыбнулась, а Колька наконец посмотрел ей в лицо. Затем сел рядом и достал две синие тетради, надписанные крупным неровным почерком.
Анна Фёдоровна вошла, когда все уже собрались. Развернула журнал, провела пальцем по первой странице и начала перекличку. Фамилии шли одна за другой, вперемешку: деревенские, приезжие, те, которые учительница знала много лет, и те, к которым ещё только привыкала.
— Белова Нина? — произнесла она, чуть подняв голову.
— Здесь, — ответила Нина и положила ладонь на раскрытую тетрадь, чтобы страница не закрывалась. Рядом Колька придвинулся к краю скамейки, освобождая ей место для локтя, а у печи Сенька старательно выводил свою первую большую букву.
Конец.















