Егор начал строить дом в пятьдесят восемь лет.
До этого он никогда не строил. Работал всю жизнь на пилораме — пилил, строгал, возил. А чтобы свой дом — не доводилось. Жил в родительской избе. Старой, ещё дедовой. Вросшей в землю по окна. Мать в ней умерла, отец в ней умер, и Егор думал — и он в ней помрёт. Так уж заведено.
Но однажды всё изменилось.
Сын позвонил. Из города. И сказал:
— Бать, мы тут подумали. Хотим на лето к тебе приезжать. С детьми. Дышать воздухом. А то город этот — душный, дети бледные, одни аллергии. Ты бы дом построил. Новый. Большой. Чтобы всем места хватало.
Егор помолчал. Потом спросил:
— С детьми — это сколько душ?
— Ну, — сын замялся. — Нас двое, мальчишек двое. И тёща ещё, наверное. И сестра моя, Ирка, с семьёй. Тоже хотят.
— Ирка с семьёй — это ещё сколько?
— Ещё трое.
Егор посчитал в уме. Девять человек. Десять с ним самим. Целый дом нужен. Не изба — хоромы.
— Дорого, — сказал он.
— Мы поможем, — сказал сын. — На отпуск приедем. Вместе построим. Ты начни только. Фундамент заложи.
И Егор начал.
Фундамент он заливал один.
Вставал в пять утра. Брал лопату. Шёл на участок — тот самый, где когда-то стоял старый колхозный сад. Яблони давно одичали, забор повалился. Но место было хорошее — на взгорке, вид на реку.
Егор копал траншею. Месил раствор. Таскал камни. Солнце палило. Спина болела. Но он работал. Он представлял: вот здесь будет кухня. Вот здесь — горница. Вот здесь — комната для внуков. Две комнаты. Нет, три.
Сосед Петрович зашёл как-то. Посмотрел. Покачал головой.
— Ты чего, Егор? Куда тебе такой дом? Один живёшь.
— Не один, — сказал Егор. — Семья приедет. Сын с детьми. Дочь с семьёй. Тёща ещё.
— Тёща? — Петрович хмыкнул. — Ну, тогда два дома строй. Тёщу — отдельно.
Егор усмехнулся. Но шутка была мимо. Он не для шуток строил. Он строил всерьёз.
К осени фундамент был готов. Егор позвонил сыну.
— Фундамент залил. Когда приедешь?
— Бать, — сказал сын. — Тут такое дело. Отпуск не дали. Проект горит. Сказали — до Нового года никак. Ты давай без нас пока. Мы деньгами поможем.
И прислал денег. Честно прислал. Егор купил сруб. Хороший, сосновый, с северного леса. Брёвна — одно к одному. Плотники собрали коробку за две недели. Дом стоял уже настоящий — с окнами, с дверями, с крышей. Но внутри — пустой. Гулкий. Холодный.
Егор ходил по будущим комнатам и представлял: здесь — внуки спят. Здесь — сын с невесткой. Здесь — дочь с зятем. Тимофеем, что ли, зятя звали. Егор его видел один раз — на свадьбе. Вежливый, в очках. Руки белые — явно не мастеровые.
«Ничего, — думал Егор. — Приедут. Я их тут всему научу. И внуков научу. Гвоздь забить. Дрова наколоть. Рыбу ловить».
И он продолжал.
Второй год он делал внутреннюю отделку.
Сам. Один. Плотницкое дело знал — на пилораме научили. Полы настелил — лиственница, будет стоять вечно. Стены обшил — гладко, ровно. Окна — большие, стеклопакеты, чтобы светло было. Печку сложил — не сам, печника звал. Голландку. И камин в горнице.
Камин — это была его гордость. Сложен из речного камня. Над камином — полка, для фотографий. Егор уже знал, какие фотографии туда поставит: сын с семьёй, дочь с семьёй, внуки. Вся родня. Вся фамилия.
Он звонил сыну каждую неделю.
— Как там дом?
— Строю, — говорил Егор. — Полы настелил. Печку сложили. Камин сделал.
— Камин? — сын удивлялся. — Бать, это ж какие деньги!
— Ничего, — говорил Егор. — Лишнего не бывает. Это для вас. Для внуков. Будут зимой у камина сидеть. Сказки слушать.
— Бать, — говорил сын. — Ты там не надорвись. Мы этим летом точно приедем. Обещаю.
Но летом снова не получилось.
Сначала — болезнь тёщи. Потом — ремонт у дочери. Потом — мальчишек отправили в лагерь. Потом — ещё что-то. Егор уже не запоминал. Он просто слушал, кивал и клал трубку.
А потом шёл в дом.
И работал.
На третий год дом был готов.
Совсем готов. Снаружи — красавец. Внутри — игрушка. Мебель Егор купил в райцентре. Не новую — денег уже не хватало. Но добротную. Стол дубовый. Стулья. Кровати. Шкаф. На окна повесил занавески — соседка помогла выбрать. На пол — половики. Домотканые, ещё материны, из сундука.
Он стоял посреди горницы и оглядывал своё творение. Три года. Три года он строил этот дом. Каждую доску помнил. Каждый гвоздь. И хотел только одного: чтобы они приехали. Чтобы увидели. Чтобы сказали: «Хорошо, батя. Красиво. Мы тут поживём».
Он позвонил сыну.
— Дом готов.
— Отлично, бать! — голос у сына был бодрый. — Мы как раз отпуск запланировали. На август. Всей семьёй. И Ирка с нами. Ты готовься!
— Я готов, — сказал Егор.
И стал готовиться. Наварил варенья — малинового и смородинового, как внуки любят. Насушил грибов. Накоптил рыбы. Сделал запасы. Каждый день подметал крыльцо. Протирал окна. Заправлял кровати свежим бельём. Дом стоял — нарядный, чистый, ждал.
В середине июля сын позвонил снова.
— Бать… Тут такое дело.
У Егора сердце упало. Он уже знал — сейчас будет «такое дело».
— У Ирки на работе не отпускают. У нас — тоже проблемы. Кризис. Сокращают. Мы, если приедем, то только я один. И всего на три дня.
Егор молчал.
— Бать? Ты тут?
— Тут.
— Ты не обижайся. Я правда приеду. На три дня. Дом посмотрю. И на следующий год — обязательно все вместе.
— Приезжай, — сказал Егор. — Я тебя встречу.
Сын приехал. Один. На три дня.
Вышел из автобуса — городской, в дорогой куртке, в модных ботинках. Егор встретил его на остановке. Обнялись.
— Ну, показывай, — сказал сын.
И они пошли к дому.
Сын ходил по комнатам. Трогал стены. Заглядывал в окна. Кивал.
— Отлично, батя. Очень хорошо. Добротно.
— Вот тут — ваша комната, — показывал Егор. — Вот — внуков. Вот — Ирки с Тимофеем. Вот — кухня. Вот — горница. Вот — камин.
— Камин, — сын усмехнулся. — Ну ты даёшь.
— А вот — погреб, — Егор открыл люк. — Соленья, варенья. Всё как вы любите. Малиновое. Смородиновое.
— Бать… — сын вдруг остановился. — Я хотел поговорить.
— О чём?
— Понимаешь… — сын замялся. — Мы тут подумали. Дети выросли. У них свои планы. Спорт. Репетиторы. Английский. Им уже не до деревни. И Ирка… у неё тоже. Тимофей в Германию собирается, на стажировку. А тёща… тёща вообще болеет, ей далеко нельзя.
Егор слушал. Лицо было спокойное. Как камень.
— К чему ты клонишь? — спросил он.
— К тому, что мы, наверное… — сын вздохнул. — Не приедем. Насовсем. Так, как ты хотел, — не приедем. Дом этот… он, конечно, отличный. Но мы им не сможем пользоваться.
— Почему?
— Далеко. И неудобно. Детям тут скучно будет. И жена говорит — она не хочет.
— Не хочет, — повторил Егор. — Жена твоя не хочет.
— Бать, ты не обижайся. Мы правы. У нас своя жизнь. Городская. Мы уже отвыкли. Ты пойми.
Егор кивнул.
— Я понимаю, — сказал он. — Я всё понимаю.
А сам смотрел на дом. На камин. На половики. На банки с вареньем в погребе. И видел — не дом. Видел — три года жизни. Каждый день. С пяти утра дотемна. В дождь и в жару. Каждую доску. Каждый гвоздь.
— Ладно, — сказал он. — Пойдём ужинать.
Сын уехал через три дня. Попрощался. Сел в автобус. Помахал рукой.
— Бать, ты дом-то продай! — крикнул он на прощание. — Зачем он тебе? Деньги будут!
Егор не ответил.
Автобус уехал. Дорога опустела. Егор постоял, посмотрел вслед. Потом развернулся и пошёл к дому.
Поднялся на крыльцо. Открыл дверь. Вошёл.
В доме было тихо. Только часы тикали — старые, с кукушкой, он их специально повесил. И ветер под крышей гудел.
Егор сел в кресло у камина. Камин не топил — лето. Но смотрел на него долго. Представлял, как горят дрова. Как внуки сидят на половиках. Как сын с невесткой пьют чай. Как дочь рассказывает о городе.
Представлял. А сам знал: ничего этого не будет.
И вдруг заплакал.
Впервые за много лет. Не всхлипывал. Не причитал. Просто сидел, и слёзы текли по щекам. Капали на рубашку. На половики.
Он плакал не о деньгах. Не о силах. Не о трёх годах. Он плакал о том, что дом — есть. А семьи — нет. Стены есть. Крыша есть. Камин есть. Варенье есть. А людей, для которых всё это делалось, — нет.
И никогда не будет.
Осенью он продал дом.
Приехал покупатель из райцентра. Молодой. Походил, посмотрел. Присвистнул.
— Дед, это ты сам?
— Сам.
— Красиво. Я такой дом для охотничьей базы возьму. Охотники из города приезжать будут. Им понравится.
— Бери, — сказал Егор.
— А ты где жить будешь?
— У себя. В старой избе.
Покупатель отсчитал деньги. Протянул.
— Может, передумаешь? Дом-то золотой.
— Нет, — сказал Егор. — Не передумаю. Бери.
Он взял деньги. Не считал. Сунул в карман. И пошёл со двора. Не обернулся.
А через полгода сын позвонил.
— Бать, ты дом продал?
— Продал.
— А деньги где?
— Внукам, — сказал Егор. — На спорт. На репетиторов. На английский. Вам нужнее.
Сын замолчал. Потом спросил:
— Бать… ты как?
— Нормально, — сказал Егор. — Живу.
И положил трубку.
А сам сидел в старой избе. Вросшей в землю. Смотрел в окно. На улице шёл дождь. По стеклу ползли капли. Печка топилась, потрескивали дрова.
И он думал: «Вот так. Три года строил. А хватило трёх дней, чтобы понять — не нужно это никому. Кроме меня».
И тут же подумал другое: «А может, и нужно. Может, те охотники из города приедут. Может, им камин понравится. Может, они варенье в погребе найдут. Малиновое. Которое я для внуков варил».
И от этой мысли стало вдруг легче.
Потому что дом — он не пропадёт. Он стоит. Крепкий. Красивый. С камином. С видом на реку. Кому-то он будет нужен. Кому-то — да.
А Егор… Что Егор? Он своё дело сделал. Построил. Сдержал слово. Не его вина, что тем, кому он строил, это не нужно.
Или его?
Он не знал. И не хотел знать. Потому что на такие вопросы нет ответа. Есть только дом. И есть пустота. А между ними — жизнь, которая прошла. И слова сына: «Ты пойми, бать. У нас своя жизнь».
Своя жизнь.
У каждого своя.















