Пошёл он за глухарём.
Глухарь — птица дурная, но хитрая. Токует на рассвете, а днём сидит в чащобе так, что не найдёшь. Охотники знают: хочешь глухаря — выходи затемно, занимай место, жди. Вот Михалыч и вышел. В три часа ночи, по морозцу, с одной двустволкой и термосом за пазухой.
Жена, Клавдия, провожала его с крыльца. Зевала, куталась в платок:
— Ты хоть к обеду вернись. У меня там дрова кончаются.
— К обеду буду, — пообещал Михалыч.
И ушёл.
До тока идти было километров семь. Сначала полем, потом через горельник, потом в гору, где старый ельник стоит стеной. Михалыч шёл и думал о том, что шестьдесят пять — это не сорок. Раньше он эти семь километров пролетал на одном дыхании. А теперь идёт — и ноги гудят, и поясницу ломит, и одышка. «Старею», — думал он без особой горечи. Просто констатировал.
К току пришёл, когда небо только-только посерело. Сел под старой елью, на знакомый пенёк. Зарядил патроны. Притих.
Глухарь прилетел, как по расписанию. Огромный, чёрный, с красными бровями. Сел на ветку метрах в тридцати. Токует — ничего вокруг не слышит. Михалыч поднял ружьё, прицелился…
И тут — вой.
Не один вой, а сразу несколько. Близко. Очень близко.
Михалыч опустил ружьё. Прислушался. Глухарь сорвался с ветки и ушёл в лес — только крылья захлопали. А вой повторился. Теперь ближе. И с другой стороны.
«Обходят», — понял Михалыч.
Огляделся. Пенёк его стоял в низинке, между двух елей. Для засады — хорошо. Для обороны — хуже некуда. Волки — они умные. Заходят с подветренной стороны, отрезают пути к бегству, берут в кольцо.
Он увидел первого, когда тот вышел на поляну. Крупный самец, почти чёрный на спине. Стоял и смотрел. Прямо в глаза. Михалыч вскинул ружьё — волк даже не шелохнулся. И тут из кустов вышли ещё трое.
Михалыч выстрелил в воздух.
Волки дрогнули, но не убежали. Лишь отступили на несколько шагов. Переглянулись. И снова уставились на него.
«Вот это дело», — сказал себе Михалыч. И полез на дерево.
Лезть на ель в шестьдесят пять лет — занятие, скажем прямо, не для здоровья. Сучья колючие, ствол в обхват не взять, ноги скользят по коре. Но страх — он сил придаёт. Через пять минут Михалыч сидел метрах в четырёх над землёй, на толстом суку, прижимаясь спиной к стволу. Внизу, под деревом, собралась уже вся стая. Шесть. Или семь — в тени не разглядеть.
Они не выли. Они просто сидели. Как будто ждали.
«Ну, — подумал Михалыч. — Будем знакомы».
Достал термос. Налил чай. Руки дрожали — но не от холода.
Первые два часа он ещё надеялся. Думал: уйдут. Волки — они же не дураки, не будут сидеть под деревом вечно. У них свои дела, охота, логово. Подождут — и уберутся.
Не ушли.
Третий час. Четвёртый. Солнце поднялось над лесом, но поляну осветило лишь косыми лучами — в ельнике всегда сумрак. Волки лежали в тени, положив морды на лапы. Иногда кто-то поднимался, потягивался, менял место. Но не уходил.
Михалыч выпил весь чай. Съел хлеб. Стало холодно — апрельское солнце не грело, а ветер на высоте пробирал до костей. Он застегнул телогрейку на все пуговицы и стал думать.
Это было самое страшное. Не волки. А мысли.
О чём думает человек, сидя на дереве, когда внизу ждёт смерть?
Сначала — о ерунде. О том, что дрова не наколоты. Что Клавдия будет ругаться. Что глухарь ушёл, а патрон потрачен. Глупости. Мелочи. Потом — о детстве. Почему-то вспомнил, как мать вела его за руку в первый класс. Как пахло осенними листьями и дымом из печных труб. Как он боялся учительницу, а она оказалась доброй.
Потом — об отце. Отец был охотник. Настоящий. Не то что Михалыч — так, баловство, глухари да зайцы. Отец на медведя ходил, с рогатиной. И ведь ни разу не дрогнул. А умер глупо — попал под лесовоз. Шёл пьяный по дороге, не услышал машину. Вот тебе и вся судьба.
«Прости, батя, — подумал Михалыч. — Я тебя тогда не понял. Думал — слабак. А ты не слабак был. Ты просто устал».
Отец пил. Сильно пил. И Михалыч, тогда ещё просто Мишка, презирал его за это. Уехал в город, выучился на техника, вернулся в деревню только на похороны. И всю жизнь потом старался быть не таким, как отец. Не пил. Не курил. Работал. Дом построил. Детей вырастил.
А сейчас, на дереве, вдруг понял: отец не от слабости пил. От тоски. От того, что жизнь прошла, а он её и не заметил. Всё гнался за чем-то — за планом, за надоями, за квартальной премией. А счастье — оно, может, вот здесь было. В лесу. В тишине. В том, как снег падает с еловой лапы.
Михалыч посмотрел вниз. Волки всё так же лежали. Один из них — тот самый, крупный, почти чёрный — поднял голову и посмотрел на него. Спокойно. Без злобы.
И тут Михалыч заплакал.
Не от страха. От стыда. От того, что только сейчас, в шестидесятипятилетнем возрасте, сидя на еловом суку над волчьей стаей, он впервые в жизни честно подумал о себе. Без оправданий. Без прикрас.
Смеркалось.
Волки зашевелились. Михалыч напрягся. Но они не уходили — наоборот, будто чего-то ждали. Вожак встал, потянулся по-собачьи и не спеша пошёл к краю поляны. За ним — остальные. Один за другим они исчезли в кустах.
Михалыч не верил своим глазам. Посидел ещё полчаса. Потом ещё час. Тишина. Только ветер и далёкий стук дятла.
Он слез. Вернее, свалился — ноги не держали. Упал в мох, полежал, глядя в небо. Сел. Прислушался.
Никого.
Встал, отряхнулся, подобрал ружьё. И пошёл. Не в деревню — к реке.
У реки он просидел до темноты. Смотрел, как вода течёт. Как отражаются в ней первые звёзды. И думал.
Думал о том, что вся его жизнь была — бег. От себя. От отца. От деревни. От правды, которую он знал, но боялся себе признать. Правда была простая: он не любил свою жизнь. Ни работу, ни дом, ни даже жену — по-настоящему, как надо. Он всё делал правильно. Но не по любви. По долгу. По привычке. Потому что так положено.
А волки? Волки просто напомнили. Загнали на дерево и заставили сидеть и думать. Может, они затем и приходили. Кто их знает.
Домой он вернулся на следующее утро. Клавдия встретила на крыльце — бледная, с красными глазами.
— Живой, — сказала она. — Живой.
— Живой, — ответил Михалыч.
— Я уж думала…
— Не думай.
Он обнял её. Неуклюже, впервые за много лет — по-настоящему. Она замерла. Потом заплакала.
— Ты чего? — спросил он.
— Ты… ты меня обнял, — всхлипнула она. — Ты меня сто лет не обнимал.
Михалыч промолчал. Только прижал её крепче.
Вечером он сидел во дворе и колол дрова. Долго, с наслаждением — так, что щепки летели. Клавдия смотрела на него из окна и не узнавала. Перед ней был другой человек.
— Слушай, Клава, — сказал он, войдя в дом и вытирая пот. — А давай съездим куда-нибудь.
— Куда?
— Не знаю. Хоть в райцентр. Хоть к сестре твоей. Хоть на юг. Ты ж на море никогда не была.
— Так денег нет.
— А мы продадим что-нибудь. Ружьё продам. Зачем оно мне?
Клавдия смотрела на него круглыми глазами.
— Михалыч, ты точно здоров?
— Здоров, — улыбнулся он. — Я, Клава, сегодня наконец выздоровел.
Она не поняла. Но спорить не стала — ужин на плите стыл.
А глухарь? Глухаря Михалыч больше не добывал. И волков не боялся. Наоборот — если слышал вой в лесу, останавливался и слушал. Вспоминал ту ночь. Ель. Холод. И как он, шестидесятипятилетний, сидел на суку и плакал. Не от страха. От счастья. От того, что наконец-то понял: жизнь — она не там, где ты бежишь. Она — там, где ты остановился.
И ещё он понял другое. Волки — они не враги. Они — зеркало. Смотришь на них — а видишь себя. Свои страхи. Свою жадность. Свою тоску. И когда ты это видишь — они уходят. Сами. Без выстрела.















