О чём молчала Малиновка

Малиновка стояла у самого болотистого леса, будто нарочно спряталась от большой дороги за чёрными ельниками, зарослями ольхи и низкими сырыми лугами. В первый год войны немцы заняли почти всю округу, а сюда почти не заглядывали. Приезжали на машинах, забирали яйца, сало, муку, ругались на непонятном языке и уезжали. Малиновские бабы научились закапывать зерно в огородах, прятать картошку под половицами и уводить коров на дальние поляны, едва на дороге показывалась пыль.

К лету сорок второго лес вокруг деревни словно ожил. По ночам между деревьями мелькали тени, на дальних просеках слышались короткие выстрелы, а однажды под утро со стороны шоссе так грохнуло, что в избах задрожали стёкла. Партизаны подорвали немецкую машину. Через неделю — ещё одну, потом сожгли мост, и после этого люди стали говорить тише, а при чужих и вовсе замолкали.

Соседнюю Дубровку немцы спалили в мае. Из сорока дворов осталось несколько почерневших печных труб, торчавших посреди золы. После Дубровки бабка Стеша каждый вечер выходила за калитку и долго смотрела в сторону дороги, словно ждала, когда беда покажется из-за поворота.

Степанида Михайловна, высокая когда-то женщина, теперь немного согнулась, но ходила быстро, не шаркая, и тяжёлые вёдра от колодца носила сама. В деревне её звали просто бабкой Стешей, повитухой, хотя для половины Малиновки она была первым человеком, чьи руки прикоснулись к ним после рождения.

Сколько детей она приняла, Степанида не считала. Может, двести, может, триста. В одной только семье Крутовых она принимала восьмерых, у Марьи Савиновой — пятерых. Иногда её поднимали среди ночи, иногда тащили через сугробы, иногда присылали мальчишку верхом на лошади: «Бабка Стеша, скорее, мамка рожает!» Она брала свой старенький узелок и шла.

Теперь чаще всего она ходила в крайний дом у леса, где жила Зося Ковальчук. Зося приехала в Малиновку перед самой войной — тонкая, черноволосая, смешливая. За Василя Ковальчука вышла по любви, и первые месяцы молодые почти не расставались. А потом пришла война. Василь сначала ушёл в Красную армию, через несколько месяцев вернулся неизвестно откуда — худой, заросший, с винтовкой — и через две ночи исчез в лесу.

Кто-то из деревенских знал, где он.

К июлю живот у Зоси стал таким большим, что она, поднимаясь с лавки, держалась одной рукой за поясницу, а другой за стол. В тот вечер бабка Стеша долго слушала ребёнка, приложив ухо к натянутому животу, потом выпрямилась и сказала:

— Скоро.

Зося погладила живот.

— До августа дохожу?

— Какой тебе август? Неделю бы доходить.

— Василь говорил — сын будет. В честь него имя дам.

— А если дочь?

— Василисой назову.

Бабка Стеша хмыкнула:

— Вот и будут у тебя одни Васильки.

Зося рассмеялась, но смех быстро исчез. За окном где-то далеко залаяла собака, ей ответила другая, и молодая женщина сразу посерьёзнела.

— Стеша, они ведь знают, что Василий в лесу?

Бабка не стала спрашивать, кого Зося имеет в виду.

— Может, и не знают. Его ведь мало, кто видел. А может и совсем не видел.

— А если придут?

— Раньше времени не помирай.

— Я не за себя.

Зося положила обе ладони на живот. Степанида посмотрела на неё, присела рядом и заговорила уже совсем другим голосом:

— Слушай меня. Начнутся роды — сразу шли за мной. Хоть ночью, хоть среди дня. Одна не оставайся. А если что случится, делать будешь, как скажу. Без споров.

— Что случится?

— Не знаю. Война вон случилась. Мало тебе?

На рассвете июльского дня в окно бабки Стеши забарабанили так, что она вскочила ещё до того, как услышала голос.

— Стеша! Вставай! Зоська рожает!

За стеклом белело испуганное лицо соседки Пелагеи.

Бабка уже натягивала кофту.

— Давно?

— С ночи терпела, дура. Только сейчас позвала.

— Беги воду ставь.

Степанида сунула в сумку чистое полотно, ножницы, нитки, маленькую бутылочку с настоем, завязала платок и вышла. Солнце только поднималось. Над огородами висел туман, петухи перекликались через всю деревню, по ногам хлестала мокрая от росы, трава. В другое утро Малиновка выглядела бы сонной, почти довоенной. Только на перекрёстке чернела доска с немецкими приказами, да на крайнем сарае ещё оставались следы пуль после весенней облавы.

Зося лежала на лавке, вцепившись пальцами в край простыни. Волосы прилипли ко лбу.

— Где тебя носило? — простонала она, увидев Степаниду.

— В Берлин ходила. Гитлера просила подождать, пока ты родишь.

Зося даже рассмеялась, но тут же согнулась от новой схватки.

— Ой, мамочка…

— Не зови мамочку. Меня зови. Пелагея, воды сюда. И дверь прикрой.

Роды шли тяжело. Утро давно стало днём, солнце поднялось над крышами и палило так, что смола выступила на брёвнах. Зося то плакала, то клялась, что больше никогда не подпустит Василя близко, то вдруг начинала умолять:

— Стеша, спаси его.

— Себя сначала спасай.

— Ребёнка…

— Оба будете жить. Слышишь? Оба.

Зося кричала, кусала полотенце, цеплялась за её руки. Степанида знала, что делать.

— Ну, девка, ещё раз. Давай. Сейчас.

Зося закричала так, что Пелагея, сидевшая у подтопка, заплакала вместе с ней. А потом вдруг стало тихо — на одно страшное мгновение совсем тихо.

Зося приподняла голову.

— Почему молчит?

Степанида уже держала ребёнка. Маленькое красное тельце лежало в её больших ладонях.

— Стеша…

Бабка быстро провела пальцем по ротику, перевернула младенца и хлопнула ладонью.

— Давай же.

Ребёнок дёрнулся и закричал — громко, сердито, на всю избу. Зося откинулась на подушку и закрыла лицо руками.

— Господи…

Степанида впервые за всё утро улыбнулась.

— Мужик.

— Сын?

— Он самый.

Она обтёрла младенца, завернула в кусок старой простыни и положила матери на грудь. Зося смотрела на сына так, словно никогда прежде не видела ничего прекраснее его красного сморщенного лица.

— Василёк…

Мальчик тыкался носом ей в грудь.

— На отца похож, — прошептала она.

— Все они сейчас на стариков похожи.

— Нет. Глянь. Нос Василия.

— У него носа-то ещё толком нет.

Зося засмеялась сквозь слёзы, и в эту минуту во дворе отчаянно залаяла собака. Степанида замерла. Лай подхватила соседская, потом ещё одна. Через несколько секунд со стороны дороги донёсся рокот моторов.

Пелагея бросилась на крыльцо, и через мгновение влетела в избу так быстро, что ударилась плечом о косяк.

— Немцы.

Зося прижала ребёнка к себе. Степанида подошла к окну. На дальнем конце улицы поднималась пыль.

— Сколько?

— Две машины. И собака с ними.

Зося побелела.

— За Василем.

Никто ей не ответил. Она и так поняла.

— Стеша…

Бабка резко обернулась.

— Пелагея, беги к Марье.

— Зачем?

— Скажи, пусть откроет старый погреб за сараем.

Пелагея смотрела непонимающе.

— Чего стоишь? Беги! Зоську прятать надо.

Та выскочила. Зося попыталась сесть и тут же вскрикнула от боли.

— Куда ты меня?..

— Отсюда уводить будем.

— Я только родила.

— Вот именно.

— Я не пойду.

— Пойдёшь.

Зося прижала ребёнка крепче.

— А его?

— Ребёнка я заберу.

— Нет.

— Зося.

— Нет! Не отдам!

— Тише, дурная. Услышат.

— Куда ты его понесёшь?

— К себе.

— А меня?

— Тебя спрячем у Марьи.

— Нет, нас вместе. Я с ним.

— Нельзя вместе.

— Почему?

Степанида схватила её за подбородок и заставила посмотреть себе в глаза.

— Потому, что он заплачет. И тогда найдут вас обоих.

За окном уже слышались крики, немецкая речь, резкий лай собак. Зося затрясла головой.

— Нет…

— Выбирай быстро. Либо делаешь, как я говорю, либо через пять минут они войдут в эту дверь.

Младенец снова заплакал. Зося закрыла глаза.

— Стеша…

— Я его спрячу, немцам не отдам, — шептала Степанида.

— Поклянись.

— Чем?

— Сыновьями своими поклянись.

На лице Степаниды что-то дрогнуло. Один её сын уже лежал где-то под Смоленском, от второго девять месяцев не было ни одной весточки. Она наклонилась к Зосе.

— Сыновьями клянусь.

Зося разжала руки не сразу. Пальцы словно не слушались её. Степанида взяла младенца и прижала к себе, а молодая мать смотрела, как сын исчезает в складках бабкиной шали, и по щекам у неё текли слёзы.

— Он есть захочет.

— Потерпит. Еда в нем еще есть.

— Ему холодно будет.

— Не будет.

— Стеша…

— Что?

— Если меня найдут…

— Не найдут.

Пелагея вернулась вместе с Марьей Савчук.

— Быстрее! Они уже у кузницы!

Зосю подняли с лавки. Она вскрикнула и едва не упала.

— Не могу…

— Можешь, — твёрдо сказала Степанида. — Пелагея, под руку её. Марья, с другой стороны.

— Ребёнок…

Зося всё поворачивала голову к свёртку.

Степанида уже открывала заднюю дверь.

— Пошлите. Они еще на том конце деревни, успеем.

Через огороды женщины почти тащили Зосю. На ней была длинная тёмная юбка, наскоро натянутая поверх рубахи. Лицо белое, губы бескровные. Каждый шаг отдавался болью, и она кусала губу, чтобы не закричать. За плетнём послышался немецкий голос, женщины пригнулись и двинулись быстрее.

Погреб находился за старым Марьиным сараем. Когда-то там хранили картошку, потом потолок начал осыпаться, и хозяйка перестала им пользоваться. Вход почти не был виден за крапивой и сложенными у стены досками.

Пелагея оттащила доски. Из чёрного отверстия пахнуло сырой землёй.

Зося отшатнулась.

— Нет.

— Полезай.

— Я там не смогу.

Степанида подошла вплотную.

— Сможешь.

— А если они…

— Зося! Тебе сын нужен? — строго спросила Степанида.

Молодая женщина посмотрела на свёрток в её руках.

— Да.

— Тогда живи.

Дочь Марьи уже принесла из избы старое одеяло. Его бросили вниз, и Зосю осторожно спустили в погреб. Она легла на бок, поджав ноги, и от боли на лбу сразу выступил пот.

Степанида присела у входа.

— Ни звука.

— Сына только спаси.

— Спасу. Закрывай, — сказала Степанида.

Доски вернули на место, крапива поднялась, и через несколько секунд за сараем снова был только заросший угол двора.

Степанида огородами поспешила к своей избе.

На улице уже стояли немецкие машины. Солдаты заходили в дома, женщин выгоняли во дворы. У одного плетня плакал мальчик. Полицай ударил прикладом старика, который не сразу понял приказ.

Степанида опустила голову. До своей калитки оставалось шагов сорок. Ребёнок под шалью пошевелился. Она прижала его крепче.

— Спи, маленький. Спи.

У соседнего дома зарычала собака, но бабка даже не повернула головы. Она вошла во двор, потом в избу и только тогда позволила себе прислониться спиной к двери.

Руки дрожали.

Ребёнок открыл рот. Степанида быстро развернула шаль.

— Не сейчас, Василёк. Только не сейчас.

Младенец сморщился. Ещё секунда — и закричит. Она прижала его к груди, покачала, прошептала несколько слов, и он затих.

Степанида оглядела избу. Под кроватью нельзя. В сундуке нельзя. В подполе найдут. На чердаке услышат. На улице уже кричали по-немецки.

Тогда бабка повернулась к печи.

Большая белёная печь занимала почти пол-избы. Вчерашним днем она растапливала её с утра, варила кашу. Сейчас, в глубине, оставалось мягкое тепло. Степанида сунула руку внутрь, подержала и кивнула самой себе.

Не жарко.

Она вытащила старый противень, сгребла золу в сторону, положила внутрь свёрнутую овечью шкуру. Ребёнок смотрел на неё мутными тёмными глазами.

— Только родился, а уже от смерти прятаться приходится.

Мальчик шевельнул ручкой. Степанида поцеловала крошечный кулак, потом положила его в глубину печи, на шкуру, заслонку задвинула не до конца, оставив щель, и снаружи поставила ухват. На стол положила ломоть хлеба, села на лавку и только тогда услышала, как сильно колотится сердце.

В дверь ударили.

— Aufmachen!

Степанида перекрестилась.

Дверь распахнулась. Вошли трое солдат, офицер и полицай. Полицай был молодой, щербатый, с жидкими светлыми усами. Степанида его раньше не видела.

— Встать.

Она поднялась. Офицер что-то спросил. Полицай перевёл:

— Партизаны где?

— Не знаю.

Щербатый резко шагнул к ней.

— Ты на краю живешь. Видишь, кто в лес ходит. Говори!

Он замахнулся, но офицер остановил его коротким словом. Солдаты начали обыск. Открыли сундук, выбросили на пол рубахи, платки, старую мужнину шинель. Один заглянул под кровать, другой поднял крышку подпола.

Степанида стояла у стены. Из печи не доносилось ни звука.

— Ковальчук где? — спросил полицай.

— Какой?

— Василь.

— На войну ушёл.

— В партизанах он.

— Я не знаю.

— Жена где?

Степанида медленно подняла глаза.

— Какая жена?

Полицай подошёл почти вплотную.

— Зоська. Не строй из себя дурную.

— У себя дома была.

— Нет её там.

У Степаниды похолодела спина.

— Куда делась?

— Откуда мне знать?

— Ты к ней ходишь.

— Давно не была. Чего мне у неё делать?

— Говорят, брюхатая она была.

— Не знаю.

Щербатый прищурился.

— Знаешь.

Степанида молчала.

— В доме кровь, — продолжил полицай.

Вот тогда она поняла: заметили.

Полицай улыбнулся.

— Родила?

Степанида пожала плечами.

— Может, и родила.

— Где она?

— Не знаю.

Он ударил её. Голова дёрнулась, во рту сразу стало солоно. Степанида ухватилась рукой за стол, но устояла.

— Где женщина?

— Не знаю.

— Ребёнок где?

Она вытерла губу тыльной стороной ладони.

— Какой ребёнок?

Щербатый ударил снова. В этот момент из печи донёсся едва слышный шорох.

Степанида перестала дышать.

Офицер повернул голову. Один солдат посмотрел на печь, подошёл, постучал костяшками пальцев по белёным кирпичам и взялся за заслонку.

У Степаниды перед глазами поплыло.

Она вдруг согнулась, схватилась за живот и застонала. Солдат обернулся. Бабка осела на лавку.

— Ой… Господи…

Полицай отшатнулся.

— Чего с тобой?

— Живот… прихватило…

Она застонала громче и привалилась плечом к стене.

— Воды…

Щербатый скривился.

— Старая ведьма.

Офицер раздражённо махнул рукой. Солдат отпустил заслонку, а Степанида не подняла головы. Только пальцы, лежавшие на коленях, медленно разжались.

Они ушли, но бабка не двинулась. На улице ещё топали сапоги, кричали, лаяли собаки. Потом послышался женский вопль — на улице кого-то тащили.

Степанида сидела, уставившись в пол. В печи было тихо. Она боялась даже посмотреть туда, боялась увидеть, что ребёнок не дышит, но открыть заслонку сейчас не могла.

Через некоторое время снова вошёл полицай. На этот раз один.

— Эй, бабка.

Степанида подняла голову.

— Чего?

— Зоську Ковальчук точно не видела?

— Точно.

Он подошёл к столу, взял кусок хлеба, откусил.

— Найдём — плохо будет. Муж у неё бандит. Значит, и она бандитка.

Степанида ничего не сказала. Полицай жевал медленно, крошки падали на его рубашку. Потом он вдруг посмотрел на печь.

— Топила?

— Утром.

Он подошёл. Бабка закусила губу. Щербатый протянул руку к заслонке, и в этот момент с улицы закричали:

— Эй! Где тебя носит?

Он выругался, развернулся и вышел. Дверь хлопнула.

Степанида закрыла глаза.

— Господи…

Но немцы ушли не сразу. Солнце начало клониться. По деревне рыскали фашисты, у Марьиного двора они задержались.

Степанида услышала это даже из своей избы: сначала лай, потом мужские голоса, затем визг Марьиной дочери. Бабка вскочила, сделала шаг к двери и остановилась. Нельзя.

А там, в сыром погребе, лежала Зося. Степанида стиснула зубы.

— Терпи, девка.

В погребе Зося лежала на боку и слышала каждый шаг над головой. Сначала было душно, потом стало холодно. Болело всё тело, но сильнее боли была пустота у груди.

Ей всё время чудилось, что сын плачет. Будто зовёт её откуда-то издалека. Она прижимала ладонь ко рту, чтобы самой не закричать.

Наверху залаяла собака. Совсем близко.

Зося перестала дышать.

Послышались сапоги.

— Hier!

Кто-то заговорил по-немецки, потом раздался голос полицая:

— Сарай открывай!

Марьин голос ответил:

— Да открыто там.

Загремела дверь. Что-то упало. Собака лаяла всё громче.

Зося закрыла глаза.

«Василёк».

Если найдут её — пусть. Только бы не ребёнка.

Слышались голоса: немцев, Марьи.

Зося дёрнулась, но не издала ни звука.

Собака снова залаяла. Мужчина что-то сказал. Наступила долгая, невыносимая пауза, а потом шаги начали удаляться.

Зося лежала неподвижно ещё долго. Только слёзы стекали по лицу.

Когда в Малиновке наконец взревели моторы, никто сначала не поверил, что немцы уходят. Люди выглядывали из-за занавесок, кто-то приоткрыл дверь. Машины медленно прошли по улице, подняли пыль и скрылись за поворотом. Потом стало тихо, так тихо, что было слышно, как возле колодца звякает цепь.

Степанида встала с лавки. Ноги почти не держали. Она подошла к печи, но руки не слушались.

— Василёк…

Сняла заслонку.

Внутри было темно.

— Маленький…

Ответа не было.

Степанида сунула руки в печь, нащупала шкуру, потом свёрток и вытащила ребёнка на свет. Он был тёплый, но не шевелился.

— Нет…

Она быстро развернула его.

— Нет-нет-нет…

Мальчик вдруг сморщился, открыл рот и заорал.

Степанида прижала его к себе.

— Кричи. Теперь можно. Кричи, соколик.

Ребёнок надрывался у неё на руках, а бабка смеялась и плакала одновременно.

На пороге появилась Пелагея. Увидела младенца и закрыла рот обеими руками.

— Жив?

— Жив. А Зося?

— Мы ещё не открывали.

Они побежали через огороды. У сарая уже стояла Марья. Доски сняли, и Степанида опустилась на колени у чёрного входа.

— Зося!

Ответа не было.

— Зося!

В темноте что-то шевельнулось.

Потом раздался слабый голос:

— Сын…

— Живой.

Из погреба донёсся всхлип.

— Дай…

— Сейчас.

Зосе помогли вылезти. Она не могла стоять, и её положили прямо на траву. Степанида опустилась рядом и положила ребёнка ей на грудь.

Зося схватила сына обеими руками.

— Василёк…

Младенец тут же перестал плакать. Зося целовала его в макушку, в лоб, в закрытые глаза.

— Мой… мой…

Потом она подняла глаза на Степаниду. У бабки была разбита губа, на щеке наливался синяк.

— Тебя били?

— Ерунда.

— Из-за нас?

— Говорю же — ерунда.

Зося прижала ребёнка крепче.

— Где он был?

Степанида кивнула в сторону своего дома.

— В печи.

Зося не сразу поняла.

— Где?

— В печи спрятала.

— Ты с ума сошла?

Степанида устало усмехнулась.

— Может, и сошла.

Зося смотрела на неё несколько секунд, потом протянула руку и схватила бабку за пальцы.

— Спасибо.

Степанида дёрнула плечом.

— Корми давай. Небось оголодал мужик.

Через три дня ночью к дому Зоси пришёл связной. Постучал три раза, потом ещё два. Степанида, которая теперь ночевала у молодой матери, открыла дверь.

На пороге стоял худой парень в мокрой гимнастёрке.

— Я за вами.

Зося вскочила с лавки.

— Муж жив?!

— Жив. Только он сейчас не с нами, в другом месте. Вас здесь больше оставлять нельзя. Командир передал, чтобы вас отсюда убирали. Немцы ещё придут.

Степанида кивнула.

— Я тоже так думаю.

— Куда? — испугалась Зося.

— В лес.

— С младенцем?

— Главное, он родился. Выживет.

В ту же ночь Зосю с Васильком увели из Малиновки. Перед уходом она долго стояла в бабкиной избе возле печи. Сын спал у неё на руках.

**

Василий увидел сына только осенью следующего года. Он пришёл в деревню вместе с тремя партизанами. Немцев отогнали и Зося к тому времени вернулась в Малиновку. Василёк уже ходил вдоль лавки, держась обеими руками.

Когда дверь открылась, Зося сначала не узнала мужа. Он был худой, бородатый, в чужой шинели.

Потом вскрикнула:

— Василь!

Он шагнул в избу. Василёк испугался незнакомого человека и попятился.

Василий остановился.

— Это он?

Зося заплакала.

— Он.

Василий снял шапку и несколько секунд смотрел на сына, будто не знал, что делать.

— Иди, — шепнула Зося.

Мужчина присел на корточки.

— Василёк.

Мальчик насупился.

— Иди к тяте.

Ребёнок посмотрел на мать, потом на незнакомца и вдруг повернул голову к печи, где сидела бабка Стеша.

— Баба.

Василь рассмеялся.

— Вот как. Меня не знаешь, а бабу знаешь.

Степанида отвернулась к окну, пряча слёзы. Василий подошёл к бабке.

— Спасибо.

— За что?

— Не начинай, Степанида Михайловна.

— Что не начинать?

Он помолчал, потом взял её большую сухую руку и поцеловал. Бабка сердито выдернула её.

— Совсем одурел в своём лесу.

— Я всё знаю.

— Мало ли что бабы болтают.

Василий посмотрел на женщину.

— Сына моего спасла.

— Я тут ни при чём.

— А кто?

Степанида поправила платок.

— Господь.

— А ты?

— А я заслонку закрыла.

Больше они об этом не говорили.

**

Прошли годы. Василий Васильевич вырос высоким, широкоплечим мужчиной. Окончил школу, потом институт, уехал в Минск, женился, стал инженером. Но в Малиновку приезжал каждое лето и своих детей первым делом вёл к старой избе бабки Стеши.

Печь там ещё стояла.

Однажды маленькая дочь спросила:

— Папа, зачем мы всё время сюда ходим? Здесь же никто не живёт.

Василий Васильевич открыл печную заслонку.

— Меня здесь спасали.

Девочка рассмеялась.

— В печке?

— В печке.

— Не может быть.

— Может.

Он сел на лавку и рассказал всё — про бабку Стешу, про немецкую облаву, про мать, спрятанную в сыром погребе, и про себя, двухчасового младенца, лежавшего на овечьей шкуре за печной заслонкой.

А когда родилась первая внучка и родители думали, как её назвать, новоиспеченный дед молчал, а потом сказал:

— Степанидой.

Его сын улыбнулся.

— Стеша?

— Стеша.

Так и стала у Ковальчуков Степанида. Девочка, с именем женщины, которая сохранила и продлила на земле жизнь.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

О чём молчала Малиновка
Не предам свою дочь (рассказ)