Марина поставила кастрюлю на плиту и уставилась в окно. За стеклом мокрый ноябрь размазывал фонари по асфальту — оранжевые кляксы в чёрной луже у подъезда. Она машинально помешала суп, хотя варить его уже не было никакого смысла: Костя позвонил в половину седьмого и сказал, что задержится. Снова задержится. Третий раз за эту неделю.
— Совещание, — сказал он коротко, и в трубке была какая-то тишина, которой там быть не должно. Никакого офисного гула, никаких голосов. Просто тишина и его дыхание.
Марина сказала «ладно» и повесила трубку.
Потом она сидела на табуретке у плиты и смотрела, как кипит бульон, и думала, что два года назад она бы испугалась этой тишины в трубке. А сейчас просто приняла к сведению.
Ей было сорок три. Костя — сорок пять. Дочь Вика — в прошлом году уехала в Питер учиться, и теперь они жили в трёхкомнатной квартире вдвоём, как два незнакомца в купе, которые вежливо уступают друг другу дорогу к розетке.
Она знала. Конечно, знала. Знала примерно с весны позапрошлого года, когда он начал брить грудь. Потом — новый одеколон, который она не выбирала. Потом — зарядник телефона, который он стал носить с собой везде, даже в туалет. Потом — эта тишина в трубке вместо совещаний.
Марина не устраивала сцен. Не рылась в телефоне. Не просила объяснений.
Она просто ждала, сама не зная чего.
—
В восемь вечера хлопнула входная дверь.
— Марин, я дома! — крикнул Костя из прихожей бодрым голосом человека, у которого нет никаких причин для беспокойства.
— Суп на плите, — отозвалась она из комнаты, не отрываясь от книги.
Она слышала, как он снимает ботинки, как идёт на кухню, как звякает крышка кастрюли. Потом тишина — должно быть, смотрит в телефон. Потом звук воды, ложки о тарелку. Обычные звуки обычного вечера.
Костя появился в дверях комнаты с тарелкой в руках.
— Хороший суп, — сказал он. — Что за суп?
— Гороховый.
— А, да. — Он поставил тарелку на журнальный столик, сел на диван. — Как ты сегодня?
— Нормально.
— На работе всё хорошо?
— Да.
Он поел, унёс тарелку, вернулся, лёг на свою сторону дивана, включил телевизор. Она читала. Телевизор бормотал про погоду. В половине одиннадцатого Костя встал и пошёл спать.
— Не засиживайся, — сказал он в дверях.
— Угу.
Марина подождала, пока из спальни перестанут доноситься звуки, закрыла книгу и долго сидела в темноте, слушая, как тикают часы на стене.
—
На следующий день она зашла в кафе «Берёзка» на Садовой — то самое, где они с Костей отмечали её сорокалетие. Там была её подруга Людмила, которая уже заняла столик у окна и листала меню с видом человека, который всё про всё давно знает.
Людмила была разведена дважды и считала это достижением.
— Ты плохо выглядишь, — сказала она вместо приветствия.
— Спасибо, Люд.
— Нет, правда. У тебя глаза как у рыбы. — Людмила отложила меню. — Он снова не ночевал?
— Ночевал. Просто… — Марина взяла меню, хотя знала его наизусть. — Люд, ты когда-нибудь думала, что легче не знать?
— Чего не знать?
— Ну. Вот если человек изменяет, и ты подозреваешь, но точно не знаешь — вот если бы так и оставалось. Не знать точно. Было бы легче?
Людмила посмотрела на неё долго и внимательно, как смотрят на человека, которому надо сказать что-то важное, но не хочется.
— Марин.
— Что?
— Ты уже знаешь. Ты просто не хочешь что-то с этим делать.
Марина закрыла меню.
— Возьми мне латте, — сказала она. — Я отойду на минуту.
Она вышла в туалет, постояла у раковины, смотрела на своё отражение. Сорок три года, каштановые волосы с первой сединой, которую она пока ещё закрашивает. Глаза серые, чуть усталые. Людмила права: глаза у неё сейчас неживые.
Она подумала: ну и что дальше?
И не нашла ответа.
—
Дома она нашла на кухонном столе записку: «Уехал к Андрею, переночую, завтра вернусь к обеду». Костя иногда ездил к институтскому другу Андрею, который жил в Подмосковье. Раньше это случалось раз в полгода. В этом году — уже пятый раз.
Марина взяла телефон и набрала номер Андрея. Они не созванивались лет десять, но номер был.
Пошли гудки. Раз. Два. Три.
— Алло? — удивлённый Андрей снял трубку.
— Андрей, привет, это Марина. Марина Шилова, жена Кости.
— О, Марина! — он явно обрадовался. — Привет! Сколько лет! Как дела?
— Хорошо, спасибо. — Она помолчала секунду. — Андрей, Костя у тебя сейчас?
Пауза. Короткая, в полсекунды. Но она её услышала.
— Нет, — сказал Андрей. — Он не говорил, что едет.
— Понятно. Извини, что побеспокоила.
— Да нет, всё… Марин, подожди. Ты…
— Всё хорошо, Андрей. Правда. Пока.
Она положила трубку, поставила телефон на стол экраном вниз и несколько минут стояла неподвижно, прислонившись к стене.
Вот и всё. Вот оно, подтверждение, которого она не искала.
Марина прошла в ванную, умылась холодной водой. Потом налила себе чай, села на кухне и выпила его в полной тишине, глядя в тёмное окно, за которым снова шёл дождь.
Она думала: плакать не хочется. Это странно — не хотеть плакать. Должна хотеть, наверное. Должна что-то чувствовать острее. А она просто сидит с чашкой чая и смотрит на дождь, и в голове у неё — почти пусто.
Только одна мысль, чёткая и холодная, как этот ноябрьский дождь: что дальше?
—
Костя вернулся на следующий день в час дня, как и обещал. Вошёл с пакетом — привёз апельсины, это был его жест примирения, хотя они ни о чём не ссорились.
— Хорошо съездил? — спросила Марина с дивана.
— Нормально. Андрей всё такой же. — Он прошёл на кухню, зашуршал пакетом. — Погода там была лучше, чем у нас.
— Да? — Она встала, пошла на кухню, облокотилась о дверной косяк.
Костя стал выкладывать апельсины в вазу. Крупные, яркие, они пахли на всю кухню.
— Костя, — сказала она ровным голосом. — Я вчера позвонила Андрею.
Его руки остановились над вазой.
— Зачем? — спросил он после паузы.
— Хотела убедиться, что ты доехал нормально.
Молчание. Он не оборачивался. Стоял спиной к ней и держал апельсин в руках — оранжевый, яркий, нелепый в этот момент.
— Марин…
— Не надо, — сказала она. — Не надо ничего объяснять. Я просто хочу, чтобы ты знал: я знаю. Давно. Наверное, уже два года.
Он обернулся. Лицо у него было как у человека, который шёл по тонкому льду и слышит, как тот трескается под ногами.
— Марин…
— Я не хочу скандала, — сказала она устало. — Правда не хочу. Мне это не нужно.
— Это… это не то, что ты думаешь.
Она посмотрела на него. Он был немного постаревший, немного похудевший за этот год — она не замечала раньше, а сейчас вдруг заметила. Или похудел специально?
— Костя. Не надо.
— Марина, послушай. — Он положил апельсин на стол, повернулся к ней. — Это… да, было. Было что-то. Но это уже кончилось. Я тебе клянусь.
— Кончилось?
— Несколько месяцев назад. — Он смотрел ей в глаза, и во взгляде его было то самое выражение — виноватое, умоляющее, которое она видела у него однажды, когда он разбил её любимую кружку и прятал осколки за спиной.
— А вчера ты был…
— С ней. Последний раз. Правда последний. Нам надо было… поговорить. Расставить точки.
Марина медленно кивнула.
— Хорошо, — сказала она.
— Марин, я понимаю, что это звучит…
— Я сказала — хорошо.
— Ты мне не веришь.
— Костя. — Она наконец посмотрела ему в глаза, прямо и спокойно. — Я не знаю, верю или нет. Мне сейчас нужно время подумать. Просто дай мне время.
— Сколько времени?
— Я не знаю. Просто время.
—
Вечером она позвонила Вике.
— Мам, привет! — дочь взяла трубку сразу, и голос у неё был живой, тёплый, немного запыхавшийся — наверное, только вернулась с улицы. — Как ты?
— Хорошо, солнышко. Как ты сама?
— Нормально! У нас сегодня была защита проекта, представляешь, я нервничала жуть как, но получилось хорошо, Лариса Петровна сказала, что у меня…
Марина слушала, прикрыв глаза, и думала: вот это — настоящее. Вот этот голос, эта запыхавшаяся радость из-за оценки, это «жуть как» — вот это её, настоящее, не подменное.
— Мам, ты слышишь меня?
— Слышу, слышу. Молодец ты у меня.
— А у вас как? Папа как?
— Папа нормально. Работает.
— Ну хорошо. — Пауза. — Мам, у тебя голос какой-то…
— Какой?
— Ну, такой. Немного грустный.
— Устала просто. Ноябрь, сама знаешь.
— А, ну да. — Вика помолчала. — Мам, я в декабре приеду на каникулы. Соскучилась.
— Я тоже, Вик.
— Вы там не скучайте без меня. Целую тебя!
— Целую.
Марина убрала телефон и посмотрела на закрытую дверь спальни. Из-за двери не доносилось ни звука.
—
На следующее утро Костя встал раньше обычного. Когда Марина вышла на кухню, он уже сделал кофе и стоял у окна с чашкой. В рубашке, наглаженные брюки — на работу, как всегда.
— Доброе утро, — сказал он осторожно.
— Доброе.
Она налила себе кофе, села за стол. Он стоял у окна. Между ними было три метра кухни и два года недоговорённостей.
— Марин, — начал он.
— Подожди. — Она подняла руку. — Я сама скажу.
Он замолчал.
Марина держала чашку двумя руками и смотрела в неё, как будто там были написаны нужные слова.
— Я думала всю ночь, — сказала она. — Я не буду делать вид, что ничего не было. Я не могу так. Это нечестно — ни для тебя, ни для меня.
— Да, — тихо сказал Костя.
— И я не буду сейчас принимать никакого решения. Потому что я не знаю. Понимаешь? Я правда не знаю, что дальше. Может, мы останемся. Может, нет. Я не знаю.
— Я понимаю.
— Нет, подожди. — Она наконец посмотрела на него. — Ты должен понять одно. Если мы остаёмся — это не значит, что всё просто так. Это не значит, что я прощаю и мы едем дальше как ни в чём не бывало. Это значит, что нам надо разбираться. По-настоящему разбираться. Говорить. Может быть, к кому-то ходить.
— К кому?
— К психологу. К семейному консультанту. Не знаю. Как-то работать с этим.
Костя смотрел на неё с выражением, которое она не видела у него, наверное, лет двадцать: растерянным и одновременно внимательным. Как будто видел её по-другому.
— Я готов, — сказал он. — На всё готов.
— Это сейчас так говорится, Костя.
— Нет. — Он поставил чашку на подоконник, подошёл к столу, сел напротив. — Марина. Я два года… я жил как в тумане. Я не буду тебе объяснять почему, потому что объяснений нет. Нет нормальных объяснений. Я просто был идиотом. И я понимаю, что это… что ты имеешь право сделать всё что угодно. Уйти. Выгнать меня. Всё.
— Я знаю, что имею право.
— Да. — Он помолчал. — Но я прошу тебя. Я прошу — дать мне шанс. Не потому что мне так удобно. А потому что я… — он запнулся. — Потому что я хочу обратно.
— Обратно куда?
— К тебе. К нам. К тому, что было.
Марина молчала. Она слышала, как тикают часы, как снаружи проезжает машина, как где-то в соседней квартире плачет ребёнок.
— Костя. То, что было — его уже нет. Нельзя вернуться туда.
— Я понимаю.
— Можно сделать что-то новое. Но я не знаю, хочу ли я. Я честно не знаю.
Он кивнул.
— Тогда подожди. Пока не узнаешь.
— Ты понимаешь, что это может быть долго?
— Понимаю.
— И это может закончиться не так, как ты хочешь.
— Понимаю, — повторил он, и голос у него был тихий и совершенно твёрдый.
Марина встала, вылила остывший кофе в раковину. Постояла спиной к нему.
— Иди на работу, — сказала она наконец. — Ты опоздаешь.
—
В обед она позвонила Людмиле.
— Рассказал? — спросила та без предисловий.
— Сам не рассказал. Я ему сказала, что знаю.
— И что?
— И то. Говорит, что кончилось. — Марина шла по улице, держа телефон у уха, и под ногами хрустело что-то — то ли подмёрзшие листья, то ли тонкий лёд. — Просит шанс.
— А ты?
— Не знаю, Люд.
— Ну и правильно, что не знаешь. — Людмила помолчала. — Знаешь, я своего первого простила. Тогда. Он просил — ну прямо вот как твой сейчас. Готов на всё, любит только меня, всё кончено. Я поверила.
— И что?
— И через полтора года — то же самое, другая. — Снова пауза. — Но это мой был. Твой — не знаю. Все разные.
— Да, — согласилась Марина.
— Маринка. Ты вот что. Ты не думай сейчас о нём. Ты думай о себе. Чего ты хочешь. Не чего он заслуживает, не что справедливо — а чего ты хочешь.
— А если я не знаю, чего хочу?
— Тогда это первое, что надо понять.
—
Прошла неделя. Костя ходил домой как по минному полю — осторожно, тихо. Он не лез с объяснениями, не задаривал цветами, не устраивал демонстративного раскаяния. Просто жил рядом — немного притихший, немного другой.
Марина наблюдала.
Однажды вечером она застала его на кухне: он жарил картошку и что-то слушал в наушниках, и не заметил, как она вошла. Она остановилась в дверях и смотрела на его спину, на то, как он методично помешивает картошку, и подумала: вот он. Сорок пять лет. Чуть сутулится последнее время. Она помнит, как они познакомились — ему было двадцать три, ей двадцать один, студенческая вечеринка у общих друзей, он тогда носил дурацкие очки с толстой оправой и смеялся громче всех.
Он почувствовал, что на него смотрят, обернулся.
— Напугала, — сказал он, вытащив один наушник.
— Извини.
— Ужинать будешь? — Он кивнул на сковороду. — Я с грибами, как ты любишь.
— Буду.
Она села за стол, а он накрыл на двоих — быстро, привычно, нарезал хлеб, поставил сметану. Это всё было до смешного обыкновенно: сковородка с картошкой, хлеб, сметана, двое за столом.
— Костя, — сказала она, когда он сел напротив.
— Что?
— Как её зовут?
Он поднял на неё взгляд. Долгую секунду молчал.
— Зачем тебе?
— Не знаю. Хочу знать.
— Оля, — сказал он тихо. — Коллега. Была.
Марина кивнула.
— Ты её любил?
— Марин…
— Я спрашиваю. Я хочу понять.
Он помолчал. Смотрел в тарелку.
— Нет, — сказал он наконец. — Не так, как ты хочешь это услышать. Там было… не знаю. Было что-то. Но это не то. Это не было — вместо тебя.
— А что это было?
— Не знаю. — Он поднял на неё глаза, и в них было что-то усталое и честное. — Марин, я правда не знаю. Наверное, это как-то связано со страхом. Пятьдесят скоро. Жизнь кончается. Я не знаю. Звучит по-идиотски.
— Звучит по-идиотски, — согласилась она.
— Да.
Они помолчали. Картошка остывала.
— Ты знаешь, — сказала Марина, — мне было бы легче, если бы я злилась. Если бы я орала, кидалась тарелками. Мне кажется, это было бы нормально.
— Ты не злишься?
— Злюсь. Но… как-то внутрь. — Она взяла вилку. — Я злюсь не столько на тебя. Я злюсь, что два года жила рядом с человеком, который меня обманывал, и делала вид, что всё в порядке. Что я сама это допустила.
— Ты ничего не допускала. Это я.
— Нет. — Она покачала головой. — Я тоже. Я знала. И молчала. Это мой выбор тоже.
— Зачем ты молчала?
Марина задумалась. За окном зажглись фонари, ноябрь снова взялся за своё — дождь шуршал по стеклу.
— Боялась, — сказала она честно. — Боялась, что если скажу вслух — придётся что-то менять. А менять… — Она замолчала. — Страшно. Мне сорок три лет, Кость. Это тоже страшно — в сорок три начинать всё заново.
— Марина.
— Что?
— Ты не должна начинать заново. Я прошу тебя не начинать заново. Я прошу остаться.
— Я слышала уже.
— Я знаю. Но я ещё раз говорю.
Она ела молча. Картошка была вкусная, с укропом и чесноком, он помнил как она любит.
— Костя. А если я скажу нет?
Он помолчал.
— Приму, — сказал он тихо.
— Точно?
— Да. Не уйду в запой, не буду тебя умолять. Приму. Потому что у тебя есть на это полное право.
— А сам куда?
— Не знаю. — Он чуть улыбнулся, грустно. — Наверное, к Андрею. Уже не как будто бы, а по-настоящему.
Марина неожиданно для себя тоже улыбнулась. Маленькой, почти незаметной улыбкой.
— Он хоть знает, что ты его именем прикрывался?
— Знает. Я ему сам сказал. Он меня чуть не убил.
— Правильно.
—
После ужина она вышла на балкон. Дождь к этому времени прекратился, только капли ещё срывались с карниза. Она стояла, завернувшись в плед, и смотрела на мокрый двор — на фонари, на тёмные окна соседей, на кошку, которая сидела под козырьком у мусорных контейнеров и задумчиво смотрела в никуда.
Дверь за ней открылась.
— Можно? — спросил Костя.
— Тесно тут.
— Ничего.
Он вышел, встал рядом. Они стояли плечом к плечу — почти касаясь, но не касаясь — и смотрели на двор. Было тихо и холодно, и пахло мокрым асфальтом.
— Марин, — сказал он наконец.
— Что?
— Я скучал по тебе. — Он помолчал. — Это странно звучит, я понимаю. Но я жил рядом и скучал. По тому, как мы разговариваем. По тому, что было до.
— До чего?
— До того, как мы стали так… вежливо. Как чужие.
Она молчала. Кошка во дворе встала, потянулась и неспешно пошла куда-то за угол.
— Мы сами стали чужими, — сказала Марина. — Оба. Не только ты.
— Я знаю.
— Это не оправдание тому, что ты сделал.
— Знаю.
— Но я тоже не без греха. Я закрылась. Я… я перестала разговаривать с тобой. По-настоящему разговаривать.
— Почему?
— Не знаю. Устала, наверное. Казалось, что ты и так всё понимаешь. Что нам слов не надо. — Она чуть усмехнулась. — Вот, оказывается, надо.
— Надо.
Они помолчали ещё немного.
— Костя. — Голос у неё был ровным, без надрыва. — Я не говорю тебе да. Ты понимаешь?
— Да.
— Я говорю: давай попробуем разобраться. Это не обещание остаться. Это просто — давай попробуем честно поговорить. Может быть, с кем-то посторонним. Посмотрим, что там есть под этой вежливостью.
— Договорились.
— И если я в какой-то момент решу, что не хочу — я скажу. И ты не будешь меня удерживать.
— Не буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Марина вдохнула холодный ноябрьский воздух.
— Ладно. Холодно. Пойдём.
Она повернулась, взялась за ручку двери. Он тронул её за локоть — лёгко, едва.
— Марин.
— Что?
— Спасибо.
Она не стала говорить, за что именно. Просто зашла внутрь.
—
Через три дня она записалась к психологу — одна, без Кости. Потом, может, вместе. Но сначала — одна. Потому что Людмила была права: первое, что надо понять — это чего она сама хочет.
Психолога звали Елена Витальевна, и она принимала в маленьком кабинете на Петровке, где на подоконнике стояло три горшка с фикусами и пахло старым деревом.
— Расскажите, что привело вас, — сказала Елена Витальевна, открыв блокнот.
— С чего начать? — спросила Марина.
— С того, что у вас болит больше всего.
Марина подумала.
— Я два года молчала, — сказала она. — Я знала — и молчала. Мне кажется, это важнее всего остального.
— Почему важнее?
— Потому что он изменял. Это его грех. А я молчала — это мой. И я хочу понять свой.
Елена Витальевна кивнула и что-то записала.
— Хорошее место для начала, — сказала она.
—
Вика приехала в декабре, как и обещала. Вывалилась из такси с огромной сумкой, в смешной шапке с помпоном, раскрасневшаяся с мороза.
— Мама! — обняла Марину прямо на пороге, чуть не сбила с ног. — Ты похудела! Или нет? Папа, привет!
— Привет, Викуль, — сказал Костя, забирая у неё сумку. — Тяжёлая, что там у тебя?
— Книги. И ещё книги. И немного одежды. Мам, у вас пирожки? Я чувствую запах!
— Пирожки, — согласилась Марина.
— Обожаю вас!
Они сидели вчетвером — Вика, Марина, Костя и шумная Викина жизнь, которую та принесла с собой, — пили чай с пирожками, и Вика рассказывала про Питер, про университет, про подругу Катю, которая влюбилась в преподавателя и это катастрофа, и про то, как они с однокурсниками ходили на Дворцовую площадь смотреть первый снег.
— Мам, ты чего молчишь? — спросила Вика, покосившись на неё.
— Слушаю тебя.
— А ты, пап?
— И я слушаю, — сказал Костя. — Приятно слушать.
Вика посмотрела на одного, на другого, немного нахмурилась — она была проницательная девочка, всегда была — но потом, видно, решила пока не лезть. Налила себе ещё чаю.
— Ладно, — сказала она. — Расскажите про себя тогда. Как вы тут без меня?
— Разбирались, — сказала Марина.
— Чего?
— Разбирались, говорю. Жизнь разбирали.
— Это как?
— Это сложно объяснить. — Марина улыбнулась дочери. — Вырастешь — поймёшь.
— Мне девятнадцать! — возмутилась Вика.
— Именно.
Вика засмеялась, тряхнула головой — и всё за столом стало немного легче. Как будто воздух чуть изменился.
—
В ту ночь, когда Вика уснула в своей комнате и в квартире стало тихо, Марина долго лежала без сна, смотрела в потолок. Рядом Костя тоже не спал — она слышала по дыханию.
— Не спишь? — спросила она тихо.
— Нет.
— Я тоже.
Помолчали.
— Марин, — сказал он в темноту.
— Что?
— Ты думаешь… Вика не заметит? Что что-то не так?
— Уже заметила, наверное.
— И что ты ей скажешь?
— Правду. Когда придёт время. — Марина помолчала. — Не сейчас. Пусть побудет дома, порадуется.
— Да.
Тишина.
— Как у тебя на сеансе было? — спросил он осторожно. Это было второй раз, как она ходила к Елене Витальевне.
— Нормально. Копаемся.
— Ты мне не должна рассказывать, если не хочешь.
— Знаю. — Она повернула голову, посмотрела на его профиль в темноте — неясный, тёмный. — Она спросила меня сегодня: есть ли что-то, что я хочу сказать тебе, но не говорю.
— И есть?
— Есть.
— Что?
Марина помолчала секунду.
— Я хочу сказать, что я злюсь. По-настоящему злюсь. Не тихо, а по-настоящему. — Голос у неё был ровный, но за ровностью была твёрдость. — Я злюсь, что ты решил, что тебе можно. Что рядом со мной — можно искать что-то ещё. Что я — такой фон, на котором происходит твоя настоящая жизнь. Я злюсь на это.
— Марина…
— Дай договорить. — Она не повысила голоса. — Я злюсь. И мне надо, чтобы ты это знал. Не «прости», не «я был дурак» — ты мог бы этим не ограничиваться. Мне важно, чтобы ты понял: мне больно. Было больно всё это время. Даже когда я молчала — было больно.
— Я знаю.
— Нет. Ты думаешь, что знаешь. Но пока ты не скажешь мне это — что ты понимаешь, что мне было больно, — я не поверю.
Долгая пауза.
— Марина, — сказал Костя, и голос у него был другой — тихий и не такой, как обычно. — Тебе было больно. Я сделал тебе больно. И это не потому что ты фон. Ты — главное. Ты всегда была главное. Я просто был настолько слеп, что не понимал этого, пока не…
— Пока я не позвонила Андрею.
— Да. — Он помолчал. — Прости меня. Не потому что так надо говорить. А потому что мне действительно стыдно. По-настоящему стыдно.
Марина смотрела в потолок.
— Я слышу, — сказала она наконец.
— Этого достаточно?
— Пока — да.
За окном было тихо. Декабрь лежал за стеклом — белый, свежий, незапятнанный.
— Костя, — сказала Марина через минуту.
— Что?
— Я не знаю, что будет дальше. Но я хочу попробовать. Не потому что боюсь, и не потому что привыкла, и не потому что сорок три. А потому что… — Она замолчала, подбирая слова. — Потому что я сегодня смотрела, как ты смеёшься над какой-то Викиной историей про Катю и преподавателя. И подумала: вот человек. Двадцать два года рядом. Я его знаю лучше всех. Плохо знаю, оказывается, но всё равно лучше всех. И хочу узнать ещё лучше. По-новому.
— По-новому — это хорошо.
— Мне так кажется.
Тишина была другая теперь — не та напряжённая, что стояла между ними последние две недели. Другая.
— Спи, — сказала она.
— Угу.
— И Костя.
— Что?
— Завтра разморозь курицу. Я хочу приготовить нормальный ужин. Втроём посидим нормально.
— Разморожу, — сказал он, и в темноте ей показалось, что он улыбается.
Она закрыла глаза.
За окном лежал декабрь, и снег шёл тихо, методично, укрывая всё, что было до него — листья, грязь, мокрый ноябрьский асфальт. Не стирая, нет. Просто укрывая. Давая всему этому полежать под чистым, пока не придёт время решать, что с этим делать.
Марина засыпала и думала: завтра будет ужин. Потом Вика уедет. Потом они с Еленой Витальевной снова будут разбираться. Потом, может быть, они придут вместе — она и Костя. Или нет. Но что-то будет происходить. Не стоять на месте.
Это уже что-то.
Это, пожалуй, немало.
