– Даш, мне нужно поговорить с тобой.
Роман сидел на кухне, упираясь локтями в стол и опустив глаза. Пуговица на манжете его рубашки крутилась между его пальцами туда-сюда, туда-сюда. Рубашка была хорошая, голубая, из тех, что он покупал себе, даже когда холодильник пустовал.
Но в тот вечер Роман выглядел иначе. Плечи осели, голос подрагивал, обычная самоуверенная посадка головы куда-то пропала. Он говорил тихо, перескакивая с одного на другое, то про долги, то про какие-то обязательства перед партнером по бизнесу, то снова про долги.
Я стояла у раковины с мокрыми руками. Конечно, я понимала, к чему он ведет. Он сказал:
– Мне нужно все, что у тебя есть. Я верну. Клянусь, Даш, я верну.
Конверт с деньгами лежал на верхней полке шкафа. Я откладывала туда с каждой зарплаты, пока коллеги покупали себе одежду или ездили в отпуск. Тетрадка с расчетами лежала рядом.
Я достала конверт, положила на стол перед Романом. Тот взял деньги не сразу.
– Я верну, – повторил он.
Я кивнула.
Вскоре об этом узнала мать. Мы жили все вместе в ее квартире, о чем она нередко нам напоминала.
– Значит, у тебя деньги водятся, – сказала она с упреком, наливая себе чай.
На столе возле сахарницы лежали таблетки. Она заметила мой взгляд и сгребла блистеры в карман халата.
– Ну, раз мужу конверты раздаешь, значит, и матери не грех помочь. Я тут одна кручусь, между прочим.
Это была не просьба, а требование.
Каждый месяц после зарплаты мать встречала меня в коридоре. Не спрашивала «как дела», не предлагала чаю, а требовала деньги. Стояла, поджав губы, с тем своим вечным выражением лица, от которого хотелось извиниться непонятно за что. Тапки ее стучали по коридору, задавая ритм всей квартире: тук-тук-тук, мать идет, приготовься.
Разумеется, я не спорила. Всю жизнь не спорила, сколько себя помнила. Мать вырастила меня одна, на одну зарплату. Кто я такая, чтобы ей отказывать?
Только однажды я отдала не все.
Мать пересчитала купюры, пошевелила губами, подняла на меня глаза. Я ждала крика. Но она поджала губы еще сильнее, развернулась, и тапки ее застучали прочь по коридору. Дверь ее комнаты закрылась тихо и мягко.
С этих пор так и повелось, я отдавала не все. Так и накопилась сумма, которую я, в конце концов, отдала мужу…
Этим вечером после разговора с Ромой я сидела на кухне одна и считала, сколько осталось на еду до конца месяца. Тетрадку больше не доставала. Мы с мужем давно мечтали о своем жилье, но теперь, похоже, мечта о квартире, пусть даже съемной, казалась чем-то из другой жизни, из кино, которое посмотрел и забыл.
А потом зарплату мне урезали вдвое. Кризис ударил по нашей конторе, половину людей сократили, остальные сильно просели в деньгах.
Новая сумма на карточке выглядела так, будто кто-то стер лишние цифры ластиком.
***
Роман не возвращал мне деньги. Он вообще не заговаривал об этом и делал вид, что конверта не было. Что того вечера на кухне не было тоже. Я ждала. Потом перестала ждать.
Мать тем временем стала невыносимой. Зарплата моя уменьшилась, а ее требования остались прежними. Когда я сказала, что больше не могу давать ей такую же сумму как раньше, она посмотрела на меня так, будто я украла у нее кошелек.
– А куда ты деньги деваешь?
Я пыталась объяснить про сокращение, про урезанный оклад. Она не слушала. Она вообще не умела слушать, она могла только вещать, как радио, которое не выключается.
***
Я пришла с работы, а в коридоре топталась Рита, наша соседка через стенку. Она зашла попросить соль или спички, что-то из этих вечных соседских мелочей.
Мать тут же при ней громко сказала мне:
– Ты не очень умный человек, Даша! Сама виновата! Зачем мужу деньги отдала? Зачем мне помогала и не хочешь сейчас? Хотела быть хорошей для всех? Ну так и расхлебывай теперь! За все надо платить!
Рита отвела взгляд в сторону, и от этого мне стало еще хуже. Мать кашлянула и продолжила:
– Съезжайте. Все. Мне надоело кормить троих нахлебников.
Я стояла в коридоре между матерью и соседкой, с сумочкой в одной руке и с пакетом продуктов в другой. Я машинально переложила пакет в другую руку и тут же, при Рите, спокойно глядя матери в глаза сказала:
– Я помню каждый рубль, который принесла в эту квартиру. А ты, ты не принесла ничего. И после этого я нахлебница?
Мать хотела было ответить, но только сглотнула, отвернулась и ушла в свою комнату. Рита тихо ушла к себе.
Наш с Романом сын Тема сидел в гостиной и играл на планшете. Может, он слышал бабушкины слова, а может, нет. Я надеялась, что нет.
***
Ночью Роман собрал вещи. Я проснулась от звука молнии на дорожной сумке и не окликнула его. Пусть идет. К утру в шкафу остались только мои и Темкины вещи.
Он не попрощался. Ни со мной, ни с сыном. На тумбочке остался зарядный провод от его телефона. Я осталась жить у матери. Не потому что хотела, а потому что с моей урезанной зарплатой снимать жилье было не на что.
В первые дни я еще набирала номер мужа. Он отвечал через раз, голос был бодрый, с фоновым шумом какого-то кафе или улицы. Новый город, новая жизнь.
Когда я спросила про деньги, он сказал:
– Даш, ну… я сейчас сам на нуле. Как устроюсь нормально, конечно, помогу.
Этого не случилось. Через пару недель он перестал брать трубку. Я видела его фотографии в соцсетях. Судя по ним, жил он неплохо…
Мать не смягчилась. Ходила по квартире, хлопая дверцами шкафов, будто те тоже были в чем-то виноваты. Каждый раз, проходя мимо нашей комнаты, бросала что-нибудь. То шепотом, то в полный голос, в зависимости от настроения.
Как-то она сказала:
– Хотела быть хорошей для всех? Молодец! Теперь попробуй выжить во всем этом бардаке. Хотя бы для сына.
«Хотя бы для сына» – она повторяла это как припев, как заклинание, как мантру.
Тема молчал. Не спрашивал про папу, не плакал, не закатывал истерик. Рисовал. Каждый вечер садился за стол, доставал фломастеры и рисовал дома. Разные: большие, маленькие, с трубой, без трубы, с забором, с садом. На каждом подписывал одно слово: «наш». Печатными буквами, старательно, с нажимом.
Однажды мать сказала «съезжайте» при нем. Не кричала, просто сказала, спокойно и буднично, как «выключи свет». Тема посмотрел на нее, потом на меня. Встал, молча надел на плечи свой рюкзак и подошел к двери.
Не плакал, не спрашивал «куда». Просто встал, взял свое и пошел.
Мне пришлось его остановить, объяснить, что мы пока никуда не идем, что еще не время. Он снял рюкзак, сел обратно за стол, взял фломастер. И нарисовал еще один дом.
Я решила в тот вечер, что к лету мы уедем. Чего бы это ни стоило.
***
Копить при маленькой зарплате – это как наполнять ванну чайной ложкой. Каждый месяц я откладывала, сколько получалось, и экономила при этом на всем. Рита заходила, нечасто, но заходила. Иногда она приносила продукты, а иногда – детские вещи.
Откуда она брала детскую одежду, я не знала и не спрашивала, а она не рассказывала.
***
Когда зацвела сирень за окном, у меня набралось на первый месяц аренды. Квартирка нашлась маленькая, но довольно уютная. А самое главное – никто не стучал тапками по коридору и не шипел «нахлебники» через стену.
Мы переехали в субботу утром. Я вынесла сумки, Тема нес свой рюкзачок. Мать стояла в коридоре со скрещенными на груди руками.
Не помогла, не попрощалась, только кашлянула нам вслед.
Первый вечер в новой квартире был спокойным. Тема рисовал свои дома, а я достала тетрадку, открыла на чистой странице и начала новый столбик: расходы, доходы, остаток… Рита пришла на новоселье с тортом, купленным в кулинарии у метро, и с бутылкой лимонада.
Я была рада ее видеть.
***
Мать позвонила через три недели после нашего переезда. Голос ее был тихий, непривычный. Так тихо она говорила, только когда ей было совсем плохо.
Она говорила и время от времени кашляла.
– Даш, мне нужна помощь. На обследование записали, а деньги… Денег нет. Совсем.
Я молчала и смотрела на рисунок сына. Дом без подписи, просто дом.
– Даш?
– Помнишь, что ты мне сказала? – спросила я. – «За все надо платить. Сама разгребай этот бардак». Помнишь?
Пауза. Кашель. Снова пауза.
– Вот и плати, мам. Я свое заплатила. Сполна.
Я положила трубку, и на душе у меня стало очень тихо и пусто.
***
На следующий день мне позвонил Роман. Голос у него был тусклый и вялый. Начал он издалека, про жизнь, про трудности, про то, что не сложилось в новом городе. Я слушала, и он дошел до сути:
– Даш, может, выручишь? Временно, я отдам…
Та же интонация, тот же прием. Только пуговицу на манжете теребить было не перед кем, через трубку не видно.
Я хотела было попросить сперва вернуть то, что он одалживал раньше, но передумала, молча нажала «отбой» и отложила телефон. Потом встала, пошла на кухню и поставила варить суп.
Тема сидел в своей комнате и рисовал.
***
Мать больше не звонила, Роман тоже.
Тетрадка моя лежала на столе, там высились новые столбики, громоздились новые цифры. За окном отцветала сирень, жизнь продолжалась…
Я отказала больной матери, повторив ей ее же слова. И не задумалась, а правильно ли платить людям их же монетой, даже если это может стоить кому-то здоровья?
