Тамара Евгеньевна Кислицына сорок семь лет прожила без единого гвоздя в стене. Не потому что не умела — умела, и гвозди забивала, и шурупы крутила, и раковину однажды прикрутила сама, хотя потом она слегка косила и капала, — а потому что всегда рядом был Борис. Борис держал перфоратор, Борис выбирал дюбели, Борис говорил «не лезь, сам сделаю» и делал. Иногда через три месяца после того, как она просила, иногда через полгода, но делал. А потом Бориса не стало — не умер, слава богу, просто ушёл к Ирочке из его отдела, которой было тридцать два и которая, судя по всему, никогда ни о каких полках его не просила.
Тамара смотрела на стопки книг уже восемь месяцев. Книги стояли на полу вдоль стены в гостиной — детективы, которые она собирала двадцать лет, кулинарные книги, которыми никогда не пользовалась, и три тома Пикуля, которые ей подарила мама ещё в девяностых. Полки лежали рядом — длинные, дубовые, купленные ещё в марте. Тяжёлые. Тамара их поставила к стене и сказала себе, что разберётся. Не разобралась.
В субботу, когда дочь позвонила из Петербурга и спросила «ну как ты там, мам», Тамара неожиданно для себя сказала:
— Полки, Настя. Восемь месяцев смотрю на полки.
— Мам, вызови мастера. Там же есть эти, «мужья на час».
— Это как-то… неловко.
— Что неловко? Ты за деньги нанимаешь человека прибить полки. Это нормально. Это услуга.
— Я понимаю, что услуга…
— Мам. Вызови. Пожалуйста.
Тамара вызвала. Долго выбирала на сайте — читала отзывы, смотрела рейтинги, откладывала телефон, снова брала. Остановилась на мастере по имени Андрей Соколов, пятьдесят один год, рейтинг 4,9, шестьдесят семь отзывов, «пунктуальный, аккуратный, объясняет что делает». Последнее почему-то показалось важным.
Договорились на воскресенье, на двенадцать.
В воскресенье в половину двенадцатого Тамара уже трижды прошлась тряпкой по подоконникам и переставила на кухне сахарницу с места на место. Она и сама не понимала, почему волнуется. Не первый же раз в её квартире будет посторонний мужчина. Сантехник приходил. Электрик приходил. Правда, оба были молодые, лет по двадцать пять, смотрели в телефон и уходили, не сказав лишнего слова.
Ровно в двенадцать в дверь позвонили.
Андрей Соколов оказался невысоким — чуть выше неё, а она была метр шестьдесят два, — с аккуратной короткой стрижкой, тронутой сединой на висках. В клетчатой рубашке. С большой сумкой на плече и с выражением лица совершенно спокойным, как будто он каждый день ходил по чужим квартирам, что, собственно, так и было.
— Тамара Евгеньевна? — сказал он. — Андрей.
— Да, проходите.
Она посторонилась. Он вошёл, не торопясь снял ботинки, огляделся.
— Мне бы на стену посмотреть сначала.
— Вот, — Тамара провела его в гостиную и показала на полки, прислонённые к стене. — Здесь хочу. Три штуки. На равном расстоянии.
Андрей подошёл, постучал по стене костяшками пальцев. Потом достал из сумки какой-то прибор, провёл им по стене слева направо.
— Кирпичная, — сказал он, — хорошо. Трубы вот здесь, смотрите, — он показал, — и здесь. Сюда не буду сверлить. Значит, немного сдвинем расположение, если вы не против.
— Не против.
— Тогда сделаем вот так…
Он начал объяснять — спокойно, без той снисходительной интонации, которую Тамара ненавидела в мужчинах, объясняющих что-то женщинам. Просто объяснял, как одна взрослая нормальная голова другой взрослой нормальной голове. Она слушала и думала, что в отзывах написали правду.
— Понятно, — сказала она, когда он закончил. — Я поставлю чайник?
— Не откажусь, — сказал он. — Только после. Сначала полки.
Она ушла на кухню, чтобы не мешаться под ногами. Из гостиной доносился звук перфоратора — резкий, с паузами, потом стихал, потом снова. Тамара стояла у плиты и читала сообщения от дочери, которая писала «ну как там, уже пришёл?» и присылала смешной стикер с котиком.
Через сорок минут звуки прекратились.
— Тамара Евгеньевна, — позвал Андрей из гостиной.
Она вышла.
Полки висели ровно. Три длинные дубовые полки, друг над другом, чуть правее центра, как она и просила. Андрей стоял рядом и держал уровень, проверяя последний раз.
— Готово, — сказал он. — Нагрузку выдержат нормально, у меня дюбели хорошие, не экономил. Вот тут есть небольшой скол штукатурки, — он показал пальцем, — но он под полкой будет, когда книги поставите, не видно.
Тамара смотрела на полки. Потом на стопки книг на полу. Потом опять на полки.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что, работа несложная.
— Нет, — сказала она, — я имею в виду… Восемь месяцев они тут стояли. На полу.
Андрей посмотрел на неё. Не с жалостью — просто посмотрел.
— Бывает, — сказал он спокойно. — Чайник ставить будете?
На кухне у Тамары было хорошо. Она сама не всегда это замечала, но сейчас, когда зашёл чужой человек, вдруг увидела со стороны: большое окно с геранью на подоконнике, старая деревянная столешница, которую она перекрасила в белый и которой страшно гордилась, чашки с синим рисунком — сервиз мамин, довоенный ещё, нет, не довоенный, советский, но старый.
Она поставила чайник, достала печенье — простое, овсяное, купленное вчера.
— Присаживайтесь.
Андрей сел. Положил на стол телефон экраном вниз, сумку поставил у ног. Огляделся по-хозяйски, но без бесцеремонности.
— Давно здесь живёте?
— Двадцать три года, — сказала Тамара. — С тех пор как поженились. Потом развелась три года назад. Осталась здесь.
Она не знала, зачем сказала последнее. Слова сами вышли.
— Я тоже развёлся, — сказал Андрей без паузы, — семь лет назад. Квартиру оставил жене — там дети были. Снимал первые три года, потом купил однушку.
— Дети с ней?
— Сын со мной общается, дочь — нет. — Он взял чашку. — Так бывает.
Чайник закипел. Тамара разлила чай, поставила печенье между ними.
— А вы давно вот так работаете?
— Мастером? Шесть лет. До этого на заводе, инженером. Завод закрылся.
— И как?
— Поначалу обидно было. Думал — инженер, высшее образование, а тут гвозди забивать. Потом привык. — Он пожал плечом. — Люди благодарят. Полки вешаешь — видишь результат сразу. На заводе пока до результата доберёшься — год проходит. Здесь проще.
— Это правда, — сказала Тамара. — Я работаю юристом в страховой компании. Там результата вообще не видишь. Договора составляешь, составляешь…
— Зато, наверное, в тепле.
— Зато в тепле, — согласилась она и засмеялась.
Андрей тоже усмехнулся. У него была хорошая усмешка — не насмешливая, а скорее мягкая. Тамара подумала, что у него, наверное, хорошие отзывы не только потому что полки ровно вешает.
— Вы всегда так разговариваете с клиентами? — спросила она.
— Когда предлагают чай — да, — сказал он.
— А если не предлагают?
— Тогда работаю и ухожу. Меня никто не заставляет болтать.
— Я просто спросила.
— Я понимаю. — Он взял печенье. — Просто вы спрашиваете интересно.
Тамара не нашлась, что ответить. Она давно не слышала, чтобы ей говорили «спрашиваете интересно». Борис к концу говорил «ты всегда так», когда она задавала вопросы, которые ему казались лишними.
— Ещё чай? — спросила она.
— Если не задерживаю.
— Нет.
Книги они расставляли вместе. Это вышло само собой — Тамара начала поднимать стопки с пола, Андрей взял несколько томов Пикуля, спросил «куда», она сказала «на верхнюю, они тяжёлые», он поставил. Потом они как-то оба стояли и смотрели на полки, почти заполненные, и Тамара говорила «нет, детективы лучше пусть здесь», а Андрей переставлял.
— Вы читаете? — спросила она.
— Читаю.
— Что?
— Историю. Военную историю в основном. И иногда что-нибудь про природу — ну там, про экспедиции, про горы.
— Про горы?
— Я хожу в горы. Летом.
— Серьёзно? — Тамара остановилась и посмотрела на него. — Настоящие горы?
— Алтай в основном. Один раз был на Кавказе.
— Не страшно?
— Страшно бывает, — сказал он спокойно. — Но по-другому страшно. Не так, как когда не знаешь, что делать с жизнью. В горах всё понятно: вот тропа, вот вершина, вот куда надо идти. Устал — остановился. Силы восстановились — пошёл.
— Хотела бы я так про жизнь, — сказала Тамара.
— В жизни тоже так можно. Просто тропа не нарисованная, её сам прокладываешь.
Тамара посмотрела на него. Он говорил это без пафоса, не поучая, — просто как что-то, что он давно обдумал и для себя решил. Ей стало немного неловко от того, что восемь месяцев она смотрела на полки, лежащие у стены, и не могла позвонить мастеру.
— У вас последняя книжка выпадает, — сказал Андрей и поправил крайний детектив.
Он уходил в три. Тамара посчитала оплату, добавила двести рублей сверх.
— Не нужно, — сказал он.
— Нужно. Вы чай пили, разговаривали, книги помогли расставить. Это не в прайсе.
— Я сам вызвался с книгами.
— Тем более.
Он взял деньги. Надел ботинки, поднял сумку. В дверях обернулся.
— Тамара Евгеньевна.
— Да?
— У вас там в прихожей плинтус отошёл. Видно, что давно. Я мог бы в следующий раз, если что.
— В следующий раз?
— Ну или другой мастер. Я просто говорю.
Тамара смотрела на него.
— Я скажу, если понадобится, — сказала она.
Он кивнул и ушёл.
Тамара закрыла дверь. Постояла в прихожей, глядя на отошедший плинтус. Потом пошла в гостиную и долго смотрела на полки с книгами. Они выглядели так, как будто всегда тут висели. Как будто никаких восьми месяцев не было.
Она взяла телефон и написала Насте: «Полки повесили. Всё хорошо».
Настя ответила немедленно — три сердечка и котик с поднятой лапой.
Через неделю Тамара написала в приложении мастеру Андрею Соколову. Написала коротко: «Плинтус. Если не заняты в следующие выходные».
Он ответил через час: «В субботу подхожу. В двенадцать».
Тамара закрыла телефон и пошла варить суп. За окном было начало октября, листья летели горизонтально — ветер. На подоконнике герань цвела оранжевым. Суп был гороховый, с копчёностями, и запах шёл по всей квартире.
Она не думала об Андрее Соколове. Она думала о плинтусе.
В субботу он пришёл ровно в двенадцать. Прихожая была небольшая, и они стояли почти рядом, оба смотрели на плинтус у правой стены.
— Здесь по всей длине, — сказал Андрей, — и вон там ещё угол. Это быстро.
— Хорошо.
— Минут двадцать.
— Я поставлю чайник сразу?
Он посмотрел на неё. В этот раз без усмешки, просто смотрел секунду.
— Поставьте, — сказал он.
Она пошла на кухню. Слышала, как он достаёт из сумки что-то, как работает — не перфоратор, что-то более тихое. Почему-то она сегодня волновалась меньше, чем в прошлый раз. Или больше, но по-другому.
Он закончил раньше, чем закипел чайник.
— Готово, — сказал он в дверях кухни.
— Уже?
— Говорил же — быстро.
Они пили чай. На этот раз Тамара сварила кофе — спросила, хочет ли, он сказал «кофе лучше», она сварила в турке, хотя обычно пила растворимый. Поставила на стол тарелку с пирогом — вчера купила в булочной на углу, наполеон, она любила наполеон.
— Вы печёте? — спросил Андрей.
— Нет. Это купленное. Я не умею, если честно.
— Я умею, — сказал он.
— Вы?
— Что тут странного.
— Ничего. Просто…
— Просто мужчины не пекут? — Он не сказал это с обидой, скорее с лёгкой иронией.
— Нет, я не это имела в виду. Просто это… неожиданно.
— Я пять лет один живу. Или учишься готовить нормально, или питаешься черт знает чем. Я выбрал первое.
— Борис не умел готовить совсем. Яичницу и всё.
— Кто такой Борис?
— Муж бывший.
— А.
Тамара отломила кусочек наполеона.
— А вы что умеете?
— Борщ нормальный. Котлеты. Пироги с яблоком. Ну и — он немного помолчал, — рыбу умею готовить хорошо. С Алтая привожу хариуса, там рыбалка хорошая.
— Сами ловите?
— Сам.
— И что с ней делаете?
— По-разному. Можно просто на костре, с солью. Можно дома, в духовке, с картошкой и луком. — Он посмотрел на неё. — Вы рыбу едите?
— Ем.
— Если в следующем году пойду в июле — могу привезти. Если хотите.
Тамара смотрела на него.
— Это… очень далеко вперёд, — сказала она.
— Это так и есть. Я просто сказал.
Помолчали. Кофе остыл. За окном шумел двор — дети где-то внизу, лай собаки.
— Андрей, — сказала Тамара, — вы часто вот так… разговариваете с клиентами?
— С некоторыми.
— С какими?
Он задумался — не театрально, а по-настоящему, как человек, который не привык говорить то, что первым приходит в голову.
— С теми, у кого интересно разговаривать, — сказал он наконец.
— Это не ответ.
— Почему нет?
— Потому что вы не объяснили, что значит «интересно».
Он снова помолчал.
— Когда человек слушает, — сказал он. — Не просто ждёт, пока другой закончит, чтобы сказать своё. А слушает.
Тамара подумала об этом.
— Борис говорил, что я слишком много спрашиваю, — сказала она.
— Борис был не прав, — сказал Андрей просто.
Он уходил в половину третьего. Тамара вышла в прихожую вместе с ним — зачем-то, просто вышла. Он надевал ботинки, она стояла у стены.
— Спасибо, — сказала она.
— Пустяки. Плинтус был пять минут работы.
— Я не только за плинтус.
Он завязал шнурок, выпрямился. Посмотрел на неё.
— Я понимаю, — сказал он.
Пауза была короткая, но обе заметили её — это было видно.
— Если ещё что-нибудь понадобится, — сказал он.
— Напишу, — сказала Тамара.
Он ушёл. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, посмотрела в потолок. Потом посмотрела на плинтус — ровный, прилегающий, как надо. Потом пошла на кухню мыть чашки.
Она не думала ничего конкретного. Просто мыла чашки и смотрела на герань, которая цвела оранжевым, и думала, что, наверное, надо бы её пересадить — горшок уже маловат.
Следующие три недели Тамара заметила несколько вещей. Во-первых, что в гостиной теперь хорошо — полки с книгами делали комнату другой, живой. Во-вторых, что она стала готовить нормальный ужин, а не греть что попало. В-третьих, что думает иногда про Алтай — совершенно странно, она никогда не думала про Алтай, а теперь вот.
В конце октября она написала Андрею снова. Написала вечером, долго смотрела на набранный текст, потом отправила: «У меня кран капает. На кухне. Не знаете, к вам обратиться или лучше к сантехнику?»
Он ответил через двадцать минут: «Смотря что с краном. Пришлите фото, скажу».
Она сфотографировала кран — глупо, но сфотографировала. Отправила.
Он написал: «Это прокладка. Я не сантехник, но прокладку заменить могу. Несложно. В субботу?»
«В субботу», — написала она.
Потом посмотрела на телефон и подумала, что кран у неё не капает. То есть капает, но совсем немного, раз в несколько секунд, это не срочно и могло ещё месяца три подождать. Она закрыла телефон и пошла ставить чайник.
В субботу он пришёл, заменил прокладку — это заняло пятнадцать минут, — потом они сидели на кухне до половины шестого.
Говорили про его сына — Дима, двадцать три года, работает программистом, живёт в Новосибирске, звонит по воскресеньям. Говорили про дочь Тамары — Настя, двадцать шесть, в Петербурге, художница, всё время говорит что приедет и не едет. Говорили про советские учебники — у Тамары сохранились кое-какие, она показала Андрею задачник по физике, он листал и говорил «это я помню, это мы решали», и был такой довольный, что Тамара засмеялась.
— Вы любите физику? — спросила она.
— Любил когда-то. Думал стать физиком. Стал инженером. А потом мастером на час.
— Вы не звучите, как человек, которому жаль.
— Мне и не жаль, — сказал он. — Мне было жаль лет в сорок пять. Потом прошло.
— Что прошло?
— Ощущение, что жизнь пошла не так. — Он посмотрел в окно. — Понял, что она пошла как пошла, и это нормально. Не хуже. Просто по-другому, чем думал.
— Мне сейчас сорок семь, — сказала Тамара. — Значит, мне ещё два года.
— Или меньше, — сказал он. — Это у каждого по-своему.
Он ушёл в шесть. Тамара стояла у окна и смотрела, как он выходит из подъезда, поднимает воротник — похолодало за ноябрь, — идёт к остановке. Потом скрылся за углом.
Она отошла от окна. Пошла убирать чашки.
В ноябре они встретились ещё раз — Тамара написала про полочку в ванной, которая «немного шаталась». Полочка не шаталась совсем, но Тамара сама её немного расшатала накануне.
Потом сказала себе, что это уже, пожалуй, слишком.
И не писала три недели.
Три недели были странными. Она работала, готовила, разговаривала с Настей, дочитала два детектива. Всё было нормально — именно нормально, ничего лишнего. Телефон лежал на столе, она его не брала лишний раз.
В пятницу вечером, в конце ноября, ей написал он.
«Тамара Евгеньевна, добрый вечер. Если не возражаете — хотел спросить, всё ли в порядке с квартирой, а то давно не писали».
Тамара смотрела на экран. Потом написала: «Всё в порядке. Спасибо что спросили».
Пауза. Три минуты.
Он написал: «Я, если честно, спрашивал не только про квартиру».
Тамара положила телефон на стол. Встала, прошлась по кухне, посмотрела в окно — за окном было темно и мокро, горели фонари. Потом взяла телефон и написала: «Я поняла».
«И?» — написал он.
Она долго смотрела на этот вопрос. Потом написала: «Приходите в субботу. Я сварю борщ. Вы же умеете борщ есть?»
«Умею», — написал он.
«Тогда в двенадцать».
«В двенадцать».
Она закрыла телефон. Постояла на кухне. Потом пошла смотреть, есть ли у неё свёкла.
Борщ она варила в субботу с утра.
Свёклы в холодильнике оказалось три штуки. Тамара достала их, положила на стол, посмотрела. Потом достала капусту, лук, мясо — у неё было говяжье ребро, она его купила на рынке в прошлые выходные. Теперь пойдёт на борщ.
Она варила и слушала радио — не специально, просто включила фоном. Говорили что-то про погоду, потом поставили песню, старую, она не помнила, чью. За окном было серое субботнее утро, снег ещё не выпал, но чувствовалось, что скоро.
Настя позвонила в десять.
— Мам, ты чего делаешь?
— Борщ варю.
— Себе?
— Для гостя.
Пауза.
— Какого гостя? — осторожно спросила Настя.
— Андрей придёт. Мастер. Ну, который полки вешал.
Пауза длиннее.
— Мам, — сказала Настя, — а у него… там что-то сломалось ещё?
— Нет, — сказала Тамара. — Он просто придёт.
Ещё пауза.
— Это хорошо? — спросила Настя медленно, как будто проверяла каждое слово.
— Настя, я варю борщ, а не замуж выхожу.
— Я понимаю. Я просто спрашиваю.
— Всё хорошо. Не переживай.
— Я не переживаю. Я рада, мам. Правда.
Тамара смотрела на кастрюлю.
— Подожди радоваться, — сказала она. — Ещё ничего нет.
— Ладно. Но борщ сделай вкусный.
— Он и так получится вкусный.
— Я знаю. Просто старайся.
Тамара закрыла глаза.
— Иди работай, — сказала она.
— Позвони потом.
— Посмотрим.
— Мам!
— Позвоню, позвоню.
Она убрала телефон. Сняла пену с бульона, убавила огонь. Взяла свёклу, начала чистить. За окном проехала машина, потом другая. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Обычное субботнее утро.
Борщ получился нормальным — она умела варить борщ, просто редко варила для одного. Для двоих он получается лучше, это известный факт.
Андрей пришёл ровно в двенадцать. Без сумки с инструментами. Тамара заметила это сразу и ничего не сказала.
Он разделся, прошёл на кухню, сел. Посмотрел на плиту.
— Пахнет хорошо.
— Надеюсь, что на вкус тоже.
— Всё равно лучше, чем моё, — сказал он.
— Почему? Вы же умеете.
— Умею. Но когда сам готовишь и сам ешь — как-то не то. Другой вкус.
— Это правда, — сказала Тамара.
Они ели. Разговаривали — про зиму, про то, что Андрей хочет в этом году съездить в Карелию, на лыжах, и про то, что Тамара никогда не была на лыжах. Он сказал «это несложно», она сказала «мне сорок семь», он сказал «я начал в сорок три», она сказала «ну и как», он сказал «упал раз пятьдесят первый сезон, зато потом». Она засмеялась.
После борща пили чай. Потом сидели просто так — телевизор она не включала, за окном темнело, в декабре темнеет рано. На столе горела маленькая свеча в стеклянном подсвечнике — Тамара её поставила с утра, потом сама смутилась, потом оставила.
— Свечка красивая, — сказал Андрей.
— Спасибо.
Пауза.
— Тамара Евгеньевна, — сказал он.
— Просто Тамара, — сказала она.
Он посмотрел на неё.
— Хорошо, — сказал он. — Тамара.
Помолчали. Свеча горела. За окном шёл снег — первый нормальный снег в этом году, хлопьями.
— Андрей, — сказала она.
— Да.
— Я хочу сказать кое-что немного странное.
— Говорите.
— Я три недели не писала — не потому что всё в порядке и ничего не нужно. А потому что… — она подбирала слова, — потому что не хотела называть это ремонтом.
Он смотрел на неё. Серьёзно, внимательно.
— Я понимаю, — сказал он.
— И?
Он чуть улыбнулся — уголком рта.
— Я пришёл без сумки, — сказал он.
Тамара посмотрела на него. Потом тоже улыбнулась — и сама почувствовала, что улыбка у неё сейчас совсем другая, чем бывает обычно. Живее.
— Ещё чаю? — спросила она.
— Если вас не затруднит, — сказал он.
Она встала, поставила чайник. За окном падал снег, большими медленными хлопьями. Герань на подоконнике стояла оранжевая на белом фоне. Тамара смотрела на неё и думала, что надо всё-таки пересадить — горшок маловат, корням тесно.
Потом подумала, что успеет.
Они разговаривали до поздно. В какой-то момент Тамара заметила, что за окном уже совсем темно, и посмотрела на часы — было почти девять.
— Вам не нужно ехать? — спросила она.
— Мне не срочно.
— Последняя электричка…
— Я на машине.
— А, — сказала она. — Тогда ладно.
— Тогда ладно, — согласился он.
Около десяти она подогрела суп. Они ели суп — тот самый, остатки борща, он стал ещё лучше, как борщ и должен быть. Андрей сказал «вот теперь правильный борщ», она сказала «это всегда так, на второй день лучше», он сказал «я знаю, просто приятно что вы тоже знаете».
В одиннадцать включили телевизор — просто чтобы было. Шёл какой-то старый фильм, советский, они не следили за сюжетом, разговаривали поверх.
В половине двенадцатого Тамара сказала:
— Уже поздно.
— Да, — сказал Андрей. — Поеду.
Он встал. Она встала тоже. Пошли в прихожую.
Он оделся — куртка, шапка, шарф. Она стояла у стены и думала, что это совсем как в прошлые разы, только не совсем.
— Тамара, — сказал он.
— Да.
— Можно я напишу?
— Зачем спрашивать?
— Просто хочу спросить.
Она смотрела на него. На его спокойное лицо, на седину на висках, на шарф, который он намотал немного криво.
— Пишите, — сказала она.
Он кивнул. Открыл дверь.
— Борщ был хороший, — сказал он.
— Вы уже говорили.
— Знаю. Просто ещё раз.
Он ушёл. Тамара закрыла дверь. Постояла. Потом пошла в гостиную — посмотреть на полки. Они стояли ровно, книги стояли ровно. Три дубовые полки, повешенные в октябре. Она подумала, что никогда не благодарила Настю — именно за то, что та настояла.
Взяла телефон, написала дочери: «Поздно. Но хочу сказать спасибо».
Настя ответила через минуту, хотя было уже почти полночь: «За что, мам?»
«За полки», — написала Тамара.
Долгая пауза. Потом Настя написала: «Мам, ты в порядке?»
«Да, — написала Тамара. — Первый раз за долгое время».
Она убрала телефон. Прошла на кухню — прибрать стол, вымыть тарелки. За окном всё ещё шёл снег. Свеча догорала. Герань стояла оранжевая на белом.
Тамара мыла посуду и думала о горшке, который надо сменить. И о Карелии, где она никогда не была. И о том, что сорок семь — это, в общем-то, совсем немного.
И о человеке, который пришёл прибить полки и объяснил ей про тропу, которую прокладываешь сам. Который пришёл без инструментов. Который спросил, можно ли написать, — хотя мог бы просто написать.
За окном лежал снег. На улице было тихо — такая тишина бывает только в первый снег, когда всё укрыто и мир как будто задержал дыхание.
Она домыла тарелки, вытерла руки, выключила свет над плитой. Прошла в гостиную, посмотрела на полки в темноте — они были тёмными прямоугольниками, но она знала каждую книгу, где стоит. Дальше прошла в прихожую, посмотрела на плинтус. Ровный. Прилегает как надо.
Потом вернулась в кухню. Долила воды в поддон герани. Погасила свечу.
Впереди была зима. Долгая, уральская, с морозами и белым светом в окнах по утрам. Тамара раньше не любила зиму — казалась длинной, тёмной, каким-то ожиданием без конца.
Сейчас почему-то не казалась.
Она легла спать в половине первого. Телефон лежал рядом — она его не убирала. В три минуты первого он тихо тренькнул. Тамара взяла его, посмотрела в темноте.
Андрей написал: «Доехал. Спасибо за борщ».
Тамара улыбнулась потолку. Написала: «Спокойной ночи».
«Спокойной», — ответил он.
Она убрала телефон. Закрыла глаза.
За окном шёл снег.
Ей не было страшно.
