Наследство с условием

Михаил Андреевич положил деньги на стол прежде, чем брат успел снять пальто.

Пачка была перевязана узкой бумажной полосой. Григорий Андреевич посмотрел на неё, потом на тяжёлое кресло возле камина, на раскрытую конторскую книгу. В комнате было жарко, пахло кофе и сухими яблоками. На улице стоял ноябрь, и пальцы у него так закоченели, что он никак не мог расстегнуть верхнюю пуговицу.

— Садись, — сказал Михаил Андреевич. — Хватит стоять.

Григорий сел на край кресла.

Сумму, которая лежала перед ним, он знал до рубля. Столько требовал Меркулов. Если долг не будет возвращён, придётся продавать дом вместе с мастерской.

— Ты говорил, не можешь сейчас, — произнёс он.

— Теперь могу.

Михаил Андреевич закрыл книгу и отодвинул её.

Младший брат медленно стащил перчатки. Подкладка вылезла из одного пальца, он заправил её обратно и только после этого поднял глаза.

— Спасибо тебе, Миша. Я уж не знал…

— Погоди благодарить. У меня к тебе разговор.

Григорию Андреевичу было шестьдесят семь лет. Почти сорок из них он чинил часы в низком доме возле соборной площади. Над дверью висела небольшая вывеска, под окном стояла скамья, на которой летом сидела его жена.

После её смерти скамью он убрал в сарай.

Болела она долго. Сначала тратили отложенное, потом продавали вещи, потом Григорий Андреевич пошёл к Меркулову. Тот дал денег без долгих разговоров — под дом. Срок тогда казался достаточным. Жена ещё была жива, Григорий работал по ночам и верил, что успеет расплатиться.

К осени стало ясно: не успевает.

Глаза быстро уставали, мелкие винтики выскальзывали из пальцев. За один день он делал столько, сколько прежде за утро. Две недели назад Меркулов прислал напоминание. Вежливое, с поклоном супруге, которую по забывчивости ещё считал живой.

Григорий Андреевич долго держал эту бумагу в руках.

Потом написал старшему брату.

Ответа не было почти неделю. Вчера прислали короткую записку: прийти завтра к полудню.

А сегодня утром мальчишка из переплётной мастерской принёс другое письмо — от племянника.

«Дядюшка, ночью у нас родился сын. Дуня слаба, но всё благополучно. Она просит вас непременно прийти. И я прошу. Хотим, чтобы первым из родных вы его увидели».

Григорий Андреевич перечитал письмо дважды и положил в карман жилета. Собирался от брата сразу ехать к Павлу. По дороге купить что-нибудь к чаю, если останутся деньги.

— Долг твой я покрою весь, — сказал Михаил Андреевич. — На жизнь тоже положу тебе ежемесячно. Работай сколько можешь, никто не мешает. Но чтоб не сидел над часами до слепоты.

Григорий Андреевич опустил взгляд на свои руки. Большой правой палец был перевязан: вчера сорвал кожу о край корпуса.

— И дом после меня тебе оставлю, — продолжал брат. — Этот. Со всем, что в нём есть. Денег у меня довольно, чужим не достанется.

Он говорил ровно, без торжественности, будто перечислял товар. Оттого обещание казалось особенно надёжным.

Григорий поднял голову.

— А Павел?

Михаил Андреевич откинулся в кресле.

— Вот об этом и разговор.

Пламя в камине тихо гудело. За дверью прошли, остановились, снова удалились.

— Я хочу, чтобы ты прекратил с ним видеться.

Григорий Андреевич не пошевелился.

— Совсем?

— Совсем.

— Зачем?

Брат нахмурился.

— Затем, что человек должен отвечать за свои поступки. Он пошёл против моей воли. Ушёл из дела, женился на женщине, которую я не желал видеть в семье. Теперь ещё ребёнка на свет произвёл. Значит, сумеет прожить без нас.

Григорий невольно коснулся кармана жилета.

Михаил заметил.

— Тебе написал?

— Написал.

— Мне тоже. С утра принесли. Я не ответил.

На венчании Павла Григорий Андреевич был.

Евдокия стояла возле жениха в простом светлом платье, с узким кружевом у горла. В первом ряду маленькая девочка держала свечу обеими руками и всё боялась капнуть воском на пол. Дочь Евдокии от первого брака.

Михаил Андреевич тогда сказал, что его сын женится на чужих заботах.

Евдокия была вдовой переплётчика. После смерти мужа работала в той же мастерской, кормила себя и ребёнка. Павел познакомился с ней, принося книги в переплёт, и почти год не говорил отцу, что собирается жениться.

Когда сказал, Михаил Андреевич велел ему одуматься.

Павел не одумался.

Григорий не спорил с братом и не пытался примирять их за праздничным столом. Просто ходил к молодым. Иногда приносил девочке яблоко, иногда оставался помочь Павлу с расшатавшейся полкой. Брат знал об этих посещениях и всякий раз при встрече спрашивал с усмешкой:

— Ну как там твои бедняки? Ещё не обеднели до конца?

В последнее время Григорий стал отвечать коротко, чтобы не рассердиться.

Теперь на столе лежала цена, за которую от него хотели получить другой ответ.

— Ты ведь сам к нему не идёшь, — сказал Григорий. — При чём здесь я?

— При том, что ты мой брат. А он тобой прикрывается. Думает, отец сердится, зато дядюшка жалеет. Ничего, можно продолжать.

— Что продолжать?

— Непокорство.

Григорий Андреевич посмотрел на деньги. Меркулов получит своё, дом останется. Можно будет оставить тяжёлую работу, починить печную заслонку, купить дров на всю зиму. Утром не придётся сразу после пробуждения вспоминать, какой сегодня день и сколько ещё осталось до срока.

Он почувствовал такую усталость, что не сразу сумел заговорить.

— Миша, я не могу запретить себе знать твоего сына.

— Не можешь или не хочешь?

— И не хочу.

Михаил Андреевич наклонился вперёд.

— Ты подумай прежде. Я не требую, чтобы ты его ругал или проклинал. Просто напиши: впредь не приходи, отношения между нами закончены. И сам к нему не ходи.

— Сегодня?

— Сегодня особенно уместно.

Григорий Андреевич вынул из жилета письмо. Бумага чуть отсырела от тепла его тела.

— Он просит прийти первым из родных.

Старший брат даже не взглянул на листок.

— Вот и ответишь.

На столе стояла чернильница, рядом лежали чистая бумага и перо. Григорий заметил их только теперь.

— Ты заранее приготовил?

Михаил Андреевич раздражённо повёл плечом.

— А чего откладывать? Напишешь, отправим с человеком. Деньги забирай сразу.

Григорий поднялся и подошёл к окну.

Через улицу, за оградой, садовник укрывал молодые деревья. Мальчик помогал ему держать солому. Садовник что-то сказал, мальчик засмеялся и тут же прижал ладонью шапку, которую едва не сдуло ветром.

Григорий вспомнил Михаила молодым. Когда-то тот сам приехал за ним в уездное училище: отец умер, денег на дорогу домой у младшего не было. Привёз тёплый тулуп, накормил на постоялом дворе. Всю ночь в санях поправлял на нём полог, Григорий делал вид, что спит.

Брат умел заботиться. И никогда не забывал, кто этой заботой воспользовался.

— Ты мне не чужой человек, — произнёс Михаил за его спиной. — Я хочу помочь. Дай и ты мне хоть что-нибудь.

Григорий отвернулся от окна.

— Я отдам тебе деньги, сколько успею. Дом тебе оставлю за помощь. Мне одному немного надо.

— Не торгуйся.

— А ты чего просишь?

Михаил Андреевич встал.

— Я прошу встать на мою сторону.

Григорий сжал письмо. Бумага хрустнула.

— У него сын родился.

— Я знаю.

— Тогда как я сегодня напишу ему, чтобы он ко мне не приходил?

— Как отец его без него живёт, так и ты проживёшь.

Григорий долго смотрел на брата. Потом расправил смятый листок и убрал обратно в карман.

— Значит, не возьму.

Он произнёс это тихо. Никакого облегчения не пришло. Наоборот, едва стало ясно, что деньги останутся на столе, в груди похолодело.

Михаил Андреевич посмотрел на него с недоверием.

— А дом?

— Придётся продать.

— Ты в своём уме? Куда пойдёшь в такие годы?

Григорий надел перчатки. Палец опять попал между тканью и вывернутой подкладкой, пришлось снимать и надевать заново.

— Пока не знаю.

Брат молчал. Григорий подошёл к двери, взял пальто со стула.

— Я не отказываюсь от тебя, Миша.

— Зато от моей помощи отказываешься.

Григорий не нашёл, что ответить, и поклонился.

Уже в прихожей услышал:

— Вернёшься к этому разговору — не удивляйся, если я передумаю.

Он застегнул пальто до горла и вышел.

До Павла пришлось идти пешком. Денег на извозчика он не тратил уже давно, а сейчас и вовсе не мог.

У кондитерской остановился, посмотрел сквозь стекло. На блюде лежали небольшие булочки, присыпанные сахаром. Он пересчитал в кармане мелочь и вошёл. Взял четыре — Евдокии, Павлу и девочке. Четвёртую попросил завернуть вместе с остальными.

Павел открыл дверь сам. Увидев дядю, улыбнулся так, что Григорию пришлось отвернуться, снимая шапку.

— Мы уж решили, вы к вечеру.

— Задержали меня.

В комнате пахло горячей водой, молоком и свежеструганным деревом. Возле кровати стояла колыбель, ещё некрашеная. Евдокия лежала, подложив под голову подушки. Девочка сидела рядом и держала на коленях сложенную пелёнку.

— Здравствуйте, дядюшка, — сказала Евдокия. — Подойдите, посмотрите.

Он подошёл. Ребёнок спал, нахмурив крошечный лоб. Из пелёнки высунулась красная ладонь, пальцы шевельнулись и снова спрятались.

Григорий наклонился и вдруг не смог вспомнить ни одного слова, с которым поздравляют в таких случаях.

— Хороший, — выговорил он.

Евдокия улыбнулась.

Павел поставил для него стул. Девочка приняла бумажный свёрток, развернула и посмотрела на мать, ожидая разрешения.

— Ешь, — сказала та. — Только дядюшку поблагодари.

— Спасибо.

Григорий сел, положил шапку на колени. В комнате было тесно. Чтобы пройти к столу, Павлу приходилось поворачиваться боком между колыбелью и сундуком.

— Вы замёрзли? — спросил он.

— Немного.

— Сейчас чаю.

Григорий смотрел, как племянник раздувает огонь под маленьким чайником. На рукаве у него торчала нитка, ворот был кое-как зашит. Жизнь здесь давалась нелегко и без чужой старости на плечах.

Поэтому Григорий Андреевич не сказал о деньгах, пока Павел сам не спросил:

— Вы от отца?

Старик поднял глаза.

— От него.

— Он получил мою записку?

— Получил.

Павел перестал возиться с чайником.

— Ясно.

Евдокия молча поправила пелёнку в колыбели.

Григорий Андреевич подержал шапку за поля и всё рассказал. Коротко, без повторения братовых слов о женитьбе и чужих заботах. Про долг, про обещанную помощь, про письмо, которое должен был написать.

Павел стоял возле печи.

— Вам не следовало из-за нас…

Он замолчал. Старик видел, как трудно ему договорить.

— Из-за меня, — поправил Григорий. — Я бы его написал.

Павел опустил голову.

— Где вы будете жить?

— Сниму комнату.

— У нас…

Он оглянулся. Евдокия уже приподнималась на подушках.

Григорий быстро покачал головой.

— Не надо, Паша. Я пришёл поздравить вас, а не поселиться.

Он постарался улыбнуться. Получилось плохо, но племянник понял.

Чай пили тихо. Потом младенец заплакал, и всем нашлось дело. Павел понёс греть воду, девочка растерянно перебирала чистые тряпицы, Евдокия просила подать то одно, то другое.

Григорий подержал колыбель, пока её переставляли подальше от окна. Деревянная ножка качалась. Он нащупал причину, попросил небольшой клин и молоток.

Павел принёс.

Когда старик поднялся, колыбель стояла ровно.

Дом продали в декабре.

После расчёта с Меркуловым осталось меньше, чем Григорий надеялся. Он снял комнату во дворе за бакалейной лавкой. Печь топилась плохо, утром в тазу схватывалась тонкая корка льда. Стол пришлось поставить вплотную к окну — иначе не хватало света для работы.

Павел помог перевезти инструменты. Нёс ящик осторожно, обеими руками, будто в нём лежало что-то живое. Потом ездил за оставшимися вещами, пока новый хозяин менял замок.

Скамью из сарая брать было некуда.

Григорий Андреевич постоял перед ней, провёл ладонью по спинке и оставил.

К брату он не вернулся.

Однажды передал через знакомого короткое поздравление с именинами. Ответа не получил.

Случались вечера, когда он вспоминал деньги на письменном столе почти с отчаянием. Особенно если уставшие глаза не позволяли закончить работу или болело плечо после сна в холодной комнате. Тогда он ложился, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок.

Утром вставал, растапливал печь и снова садился к часам.

Павел зашёл к нему накануне Рождества. Принёс немного сухих дров и починенную заслонку, которую Григорий безуспешно пытался приспособить сам.

— Дуня велела спросить, во сколько вас завтра ждать.

— К обеду приду.

— Пораньше приходите. Соня вам кое-что приготовила. Секрет, мне показывать не велено.

Григорий кивнул и полез в ящик за отвёрткой.

Павел постоял рядом.

— Отец знает, что вы здесь живёте?

— Должно быть.

— Я ему написал.

Старик поднял голову.

— Про меня?

— И про вас. И про сына. Не могу я каждый раз думать, захочет ли он знать. Написал — и всё.

Григорий положил отвёртку на стол.

— Правильно.

Павел помолчал.

— Вы на него сердитесь?

Старик взглянул на печь. Новая заслонка ещё лежала на полу, рядом с охапкой дров.

— Сержусь.

Павел кивнул.

Они вместе приладили заслонку. Когда затопили, дым впервые за несколько дней не пошёл в комнату. Павел подождал, убедился, что всё тянет, как следует, и начал собираться.

У порога Григорий остановил его.

— Скажи Дуне, я утром зайду. Не к обеду.

— Хорошо.

Племянник ушёл. Григорий Андреевич ещё немного постоял у открытой двери, слушая его шаги во дворе, потом задвинул щеколду.

На столе лежали разобранные часы. Он убрал механизм под стеклянный колпак, снял очки и подвинул стул ближе к печи.

Теперь можно было снять пальто.

Конец.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Наследство с условием
Невестка улетела к морю, оставив свекрови больного внука