Егора Павловича у калитки встретил сын.
Не обнял сразу, не взял чемодан. Сначала оглянулся на улицу, потом шагнул навстречу и придержал калитку, заслоняя отца от соседских окон.
— Ты раньше приехал.
— Поезд удачно подошёл.
Егор Павлович поставил чемодан на сухой пятачок возле забора. Дорога утомила, в пояснице ныло, но он всё ещё улыбался. Дом за три года изменился: крышу перекрыли, крыльцо покрасили, под окном вместо сирени стоял сарайчик. Только берёза возле колодца осталась прежней — с чёрной трещиной, которую он помнил с молодости.
— Лёнька дома?
— В школе.
Сын наконец взял чемодан, но в дом не пошёл.
— Пап, надо поговорить.
Егор Павлович посмотрел на него внимательнее. Фёдор осунулся, возле рта появились тяжёлые складки. Пальто сидело тесно в плечах.
— Случилось что?
Сын опустил глаза.
— Вечером Климовы придут. И Сазонов. Они знают, что ты должен приехать.
— Ну и хорошо. Я сам хотел…
— Нехорошо.
По дороге прошла женщина с ведром. Узнала старика, замедлила шаг. На его поклон ответила не сразу.
Фёдор дождался, пока она отойдёт.
— Они думают, ты уехал, чтобы не рассчитываться.
Егор Павлович перестал улыбаться.
Был апрель пятьдесят третьего года.
Егору Павловичу исполнилось шестьдесят восемь. Последние три года он жил у дочери в областном центре. После тяжёлой болезни она долго не могла выйти на работу, а двое маленьких детей требовали присмотра. Сначала он приехал на несколько месяцев, потом остался до зимы. Зимой дочь снова слегла. Когда поправилась, Егор устроился сторожем при мастерских: хотелось вернуться домой с деньгами, пожить спокойно, не спрашивая у сына на каждую покупку.
Фёдор в письмах отвечал: не торопись. Дома всё хорошо, они справляются. Лёня учится, растёт, передаёт привет.
Егор Павлович отправлял внуку короткие письма вместе с письмами сыну. Прямо спрашивал, как идут дела в школе, не нужны ли сапоги, чем помочь. Ответы приходили всё реже, но в шестнадцать лет мальчишке, должно быть, не до старого деда.
Так он думал.
Теперь сын стоял перед ним и говорил о долге, которого не должно было быть.
За год до отъезда у них случился пожар. Выгорела половина дома, обрушилась кровля. Сазонов с товарищами помог восстановить стены, Климовы одолжили денег на лес. Расплатиться сразу Егор не мог. Позже продал доставшееся от покойной жены серебро, добавил сбережения и передал сыну всё необходимое.
Сам тогда уже собирался к больной дочери.
Фёдор обещал рассчитаться.
— Ты ведь писал мне, — медленно произнёс Егор Павлович. — Осенью писал, что всем отдал.
Сын провёл ладонью по лицу.
— Пойдём в дом.
В прихожей висела Лёнина куртка — большая, почти мужская. Под ней стояли ботинки. Егор Павлович невольно задержался возле них. Когда он уезжал, внук ещё носил башмаки с короткими шнурками.
На кухне было чисто. У окна стоял незнакомый шкафчик, на столе лежала клеёнка с красными ягодами.
Фёдор поставил чемодан возле стены.
— Маша на работе. До вечера не придёт.
Отец снял пальто, долго укладывал его на спинку стула, стараясь не смять воротник.
— Где деньги?
Фёдор сел.
Он потратил их ещё до того, как Егор Павлович доехал до дочери. Были свои долги, о которых дома никто не знал. Он рассчитывал поправиться за несколько месяцев, заработать, вернуть. Сначала попросил Сазонова подождать. Потом Климовы пришли сами.
— И ты сказал, что я увёз деньги?
— Не сразу.
Егор Павлович смотрел на сына.
— А потом?
Фёдор взял лежавшую на столе спичку, переломил.
— Сказал, что не оставил ты ничего. Что сам приедешь и объяснишь.
Отец опустил руки на колени.
Из соседней комнаты доносилось тиканье ходиков. Он помнил, как вешал их на эту стену. Поднял тогда Лёню на руки, дал послушать маятник. Внук прижался ухом к деревянной дверце и засмеялся.
— Они приходили, — продолжал Фёдор. — Я отдавал понемногу. Потом опять не смог. Работа сменилась…
— А я тебе писал: не надо ли чего?
Сын промолчал.
— Ты отвечал — всё уладил.
— Я думал, улажу.
Егор Павлович поднялся, подошёл к окну. У соседнего дома женщина выбивала половик, тщательно, с расстановкой. После каждого удара от ткани отделялось серое облачко.
— Что ещё про меня говорили?
Фёдор помедлил.
— Что к дочери ты уехал потому, что здесь с тебя спрашивали. Что жить у неё тебе удобнее.
— Это они говорили или ты?
Сын не ответил сразу.
— Я не поправлял.
Егор отвернулся от окна.
— А Лёня?
Фёдор быстро поднял голову.
— Вот о нём я и хочу. Пап, ты послушай. Он уже большой. На меня смотрит… Я у него…
Он запнулся, с силой растёр сломанную спичку между пальцами.
— Не надо при нём всё это. Ради него прошу. Я деньги верну. Только скажи вечером, что сам виноват, не рассчитал. Что я не при чём.
Старик долго не двигался.
За окном женщина перестала выбивать половик. Повесила его на плечо и ушла.
— А про меня он что думает? — спросил Егор.
Фёдор отвёл глаза.
Лёня пришёл после двух.
За эти три года он вытянулся, стал неловким, широкоплечим. Волосы, мокрые после умывания, торчали надо лбом. Егор его жалел. ПЕрвая жена сына умерла, когда внук был совсем маленьким. Сейчас парень стал совсем взрослым.
— Дед?
Егор Павлович встал.
Внук подошёл, обнял его осторожно, почти учтиво. От него пахло холодной водой и школьным мелом. Старик прижал ладонь к его спине, почувствовал под рубашкой лопатки.
— Вырос-то как.
— Ага.
Лёня отступил. Посмотрел на чемодан.
— Надолго?
— Домой я приехал.
Мальчик быстро взглянул на отца. Егор заметил.
Фёдор велел ему переодеться, поставить чайник. Лёня послушался, а старик сел и стал расстёгивать чемодан.
Вёз он немного: бельё, рубашку, тёплую кофту. В углу, завёрнутые в полотенце, лежали карманные часы. Старые, ещё его отца. В дороге Егор несколько раз представлял, как отдаст их Лёне.
Теперь прикрыл полотенце и достал коробку с карандашами.
— Тебе вот.
Внук принял подарок, поблагодарил. Покрутил коробку в руках.
— Ты мои письма получал? — спросил Егор.
— Получал.
— А чего не отвечал?
Лёня посмотрел на него прямо. Взгляд был уже не детский.
— А о чём писать?
На кухне Фёдор слишком громко поставил чайник.
Егор Павлович понял, что этого вопроса достаточно. Остального можно не выспрашивать.
До вечера он вышел пройтись.
Посёлок застраивался. Там, где раньше был пустырь, стояли новые дома. Возле бывшей лавки открыли мастерскую, у школы поставили ограду. Его узнавали, кивали, спрашивали, как доехал. Но разговоры обрывались быстро.
Возле колодца он встретил Екатерину Климову. Она несла два ведра, тяжело переступая через колеи.
— Давай помогу.
Она крепче взялась за коромысло.
— Донесу.
Егор Павлович постоял перед ней, потом отошёл с дороги.
— Катя, вечером будете?
— Будем.
Он кивнул.
Она уже прошла несколько шагов, потом остановилась.
— У меня муж тогда зимнюю работу не взял. Тебя ждал, думал, вернёшь. Мы ж тебе не лишнее дали.
Егор Павлович снял шапку.
— Знаю.
— Не знаешь. Я дочери пальто на осень обещала. Так и проходила в сестрином, рукава наставляли.
Он смотрел на мокрую дорогу.
Екатерина подождала, будто хотела услышать ещё что-то, потом поправила коромысло и пошла дальше.
Старик долго стоял у колодца с шапкой в руках.
Когда он вернулся, Фёдор ждал в сенях.
— Ты к ним ходил?
— Нет. На улице встретил.
— Что сказал?
Егор Павлович посмотрел на него.
— Ты уже и это проверять будешь?
Сын опустил голову.
— Я боюсь, пап.
Впервые за день он сказал что-то без попытки оправдаться.
Егор остановился возле двери.
Фёдор стоял перед ним взрослый, с проседью у висков. Но старик вдруг увидел того мальчишку, который разбил окно в школе и боялся идти домой. Тогда Егор сам отвёл его к учителю. Не кричал. Заплатил за стекло и только потом, дома, долго разговаривал с сыном.
Сейчас за стекло уже было не заплатить.
— Я тоже боюсь, — сказал он.
Фёдор поднял глаза.
— Лёня от меня отвернётся.
— От меня он уже отвернулся.
Сын медленно отступил от двери.
Климовы пришли вдвоём. Сазонов появился немного позже, принёс маленький свёрток.
— Твои долота, — сказал он Егору Павловичу. — Всё у меня лежали.
Старик принял свёрток. Инструмент отдавал Сазонову ещё после пожара, когда разбирали уцелевший сарай.
Гости сели за стол, но от чая отказались.
Маша, вернувшаяся с работы, стояла возле плиты. На мужа она старалась не смотреть. Видимо, Фёдор успел поговорить и с ней.
Лёня сидел в соседней комнате. Дверь осталась приоткрытой.
Первым заговорил Климов:
— Ну, Егор, рассказывай. Мы от тебя самого послушаем.
Старик провёл ладонью по столу. На клеёнке была маленькая прожжённая точка, возле неё край начал заворачиваться.
— Я перед отъездом оставил деньги Фёдору. На полный расчёт со всеми.
Екатерина резко повернулась к Фёдору. Тот сидел у окна, сцепив руки.
— Оставил, — подтвердил он.
Сазонов медленно выпрямился.
— А нам ты что говорил?
Фёдор молчал. Егор Павлович почувствовал почти непреодолимое желание заговорить вместо него: объяснить, смягчить, напомнить, как трудно тогда жили все. Сын смотрел в стол, и в этом опущенном взгляде было столько знакомой ему растерянности, что старик сжал пальцами край стула.
— Я говорил неправду, — произнёс Фёдор. — Деньги получил я. И потратил я.
В соседней комнате что-то тихо стукнуло.
Маша прижала ладонь к губам.
Климов поднялся, постоял и снова сел.
— Ты к нам приходил, — сказал он. — На хлеб занимал. Я тебе давал. Ты про отца рассказывал: бросил, живёт себе, а тебе с его долгами…
— Да.
— И когда мы про него говорили, ты слушал.
Фёдор кивнул.
Екатерина смотрела на Егора Павловича, но тот не мог встретиться с ней глазами. Ему казалось, будто с него снимали чужую грязную одежду прямо здесь, за столом, а под ней оказывалась всё та же усталость и тот же стыд.
— Деньги вернём, — сказал он. — Только теперь договоримся при всех. Что я дам, что Фёдор. Сроки назовём такие, чтоб выполнить.
— Нам не одних денег жаль, — ответила Екатерина.
— Я понимаю.
Она покачала головой.
— Мы твоего внука жалели. Думали, без деда остался, хотя дед живой. Я ему всё говорила: не обижай отца, он у тебя один за всех.
Фёдор закрыл лицо руками.
Егор Павлович посмотрел на приоткрытую дверь. Лёня стоял за ней, прислонившись плечом к косяку.
Говорили долго.
Климов несколько раз вставал, собирался уходить, снова садился. Сазонов почти не повышал голоса, только повторял: «Надо же было так». Екатерина спрашивала о каждом обещании, которое помнила, и Фёдор отвечал.
Егор Павлович не стал говорить, что теперь всё выяснилось и можно начинать сначала.
Он видел, как Маша отодвинулась, когда муж потянулся к ней через стол. Видел Лёню в дверях.
Когда они ушли, Фёдор остался сидеть.
Старик собрал со стола листки с записанными суммами. Часть он мог отдать сразу — из денег, заработанных в областном центре. Остальное сын обязался возвращать сам.
— Я думал, успею, — сказал Фёдор в тишине.
Егор Павлович устало поднял голову.
— Ты три года мне писал.
Сын не ответил.
Больше в тот вечер они не разговаривали.
Лёня вышел к деду поздно, когда в доме уже погасили свет.
Егор Павлович сидел на своей старой кровати, разбирал чемодан. Место в комнате ему сохранили. На стене даже остался гвоздь, на который он вешал полотенце.
Внук остановился в дверях.
— Ты правда всё оставил?
— Правда.
— А почему не приехал раньше?
Старик сложил рубашку.
— Сначала у тёти Лиды оставался. Ей трудно было. Потом работу нашёл. Думал, дома всё устроено, можно ещё подзаработать.
— Ясно.
Лёня не уходил.
Егор Павлович подвинулся на кровати, но не позвал его сесть.
— Надо было приехать, — сказал он. — Не всё по письмам узнаешь.
Внук посмотрел на чемодан.
— Ты у нас останешься?
— У себя я останусь, Лёня. Здесь мой дом.
Мальчик кивнул и вышел.
Карманные часы Егор Павлович в тот вечер не достал.
На другой день он пошёл к Климовым. Передал обещанную часть денег, посидел недолго на кухне. Екатерина говорила с ним уже иначе, но прежней лёгкости не было. Провожая, велела не выходить без шарфа: ветер к вечеру станет холоднее.
К Сазонову отправились вместе с Фёдором.
Дальше сын ходил один.
По посёлку постепенно разошлась новая история. Верная ли во всех подробностях, Егор Павлович не знал. Иногда его останавливали и начинали расспрашивать, но он отвечал только на то, что касалось его самого. Одному соседу, слишком охотно принявшемуся бранить Фёдора, сказал:
— Ты вчера меня так же бранил. Погоди.
Дома стало тише. Лёня часто уходил до вечера на улицу. Фёдор возвращался с работы, ел и ложился, отвернувшись к стене.
Егор Павлович не пытался усадить всех за один стол.
Однажды в воскресенье он достал из чемодана старые фотографии. Привёз их от дочери: часть семейных снимков хранилась у неё.
Лёня заглянул в комнату, увидел разложенные на кровати карточки и подошёл.
— Это кто?
— Твоя бабушка. Молодая ещё.
Внук взял фотографию за угол.
На снимке женщина стояла возле берёзы, в светлой кофте, с прищуренными от солнца глазами. На руках держала ребёнка.
— А это отец?
— Он.
Лёня долго рассматривал маленькое сердитое лицо.
— На меня похож.
Егор Павлович придвинул ему стул.
Мальчик сел. Старик доставал снимки один за другим, называл людей, показывал дом до пожара, старую пристань, погибшую сестру. Лёня спрашивал — сначала коротко, потом всё чаще.
— А ты почему здесь с повязкой?
— На лесоскладе руку повредил.
Внук кивнул и положил снимок отдельно. Больше ничего не сказал.
Из кухни донёсся голос Фёдора: он пришел с работы.
Лёня взял следующую карточку.
— Дед, а это где снято?
Егор Павлович наклонился ближе, поправил очки и начал рассказывать.
Конец.















